уломала профком, чтобы ей выдали путевку для меня. Так я и поехал с детьми ее коллег. Мы долго тряслись в плацкартном вагоне, пересекая всю страну с севера на юг, и после второй ночи поезд повернул от Туапсе и выехал к морю – его отделяла только узкая полоска земли. Так я впервые увидел море – зеленые изумрудные валы мерно вздымались на его поверхности и обрушивались на галечный берег, а сквозь открытое окно доносился шум волн и перекатывающихся камешков. В воздухе пахло водорослями, дальними странствиями и романтикой новой любви. Открывшаяся изумрудная громада моря была совсем другой, чем коричневая лужа Финского залива, здесь чувствовалась мощь природных сил и великая тайна, манящая вдаль от берега. Позже такое ощущение мне доведется испытать лишь раз – на Кейп-Коде, громада Атлантики будет казаться еще мощнее, а тайна – еще сокровеннее.
Дом Франческо показывал, что в Италии водились не только старые деньги, но и новые, ну или, скажем, предпоследнего поколения. Его купили его родители, разбогатевшие на волне послевоенного роста иммигранты с Сицилии, но и Франческо в дом постоянно много вкладывал, например построил бассейн, в котором плескались Гайа/Галя и сын Паоло – Pascia, как сказал Франческо по-русски с итальянским акцентом. Наличие бассейна в доме высоко на холме с прекрасным видом на море и более чем получасовой дорогой, чтобы до моря добраться, казалось правильной инвестицией.
Под вечер все вчетвером мы отправились ужинать неподалеку в ресторан в Камольи. Солнце клонилось к закату, в привычно безветренном воздухе, море темнело зеркалом из синей, отливающей металлом, лазури до самого горизонта, устланного тонким слоем облаков. Казалось, это и не вода даже, а твердая субстанция, как ртуть, например, и ее можно резать ножом. Ресторан стоял на холме, где июльская жара чуть-чуть уступала свежести, и свежесть разносила запах пряных трав и только что выловленных морепродуктов, или эти два запаха соединялись в один и в ресторане им было пропитано все. Он щекотал нос и им хотелось наслаждаться вечно.
– Е il naufragar m’è dolce in questo mare[48], – процитировал я строчку из Леопарди.
– Браво, – восхитился Франческо, – не думал, что ты знаешь Леопарди.
– Выучил когда-то, – сказал я. – Когда учил итальянский, хватался за все подряд, и вот запомнил эти стихи. Моя память похожа на чердак, на котором свалены бесполезные вещи.
– Ну почему же бесполезные, – возразил Франческо, – сейчас цитата очень к месту. И в самом деле прекрасный вечер.
– Да, – согласился я.
– Знаешь, – сказал Франческо, – я раньше не ценил этого всего. В детстве каждый год наступал тот момент, когда родители говорили «andiamo al mare» и мы ехали на море, и я привык к тому, как здесь все устроено, и мне казалось, что по-другому и не может быть. Мне хотелось всего большего, хотелось самоутвердиться в этом мире, иметь свой дом, свое море. А потом произошел инцидент с мотоциклом, и я стал совершенно по-другому относиться к жизни. Я подумал, что есть какая-то причина в том, что Бог меня оставил на этом свете, я получил дар и чуть не потерял его, и вот сейчас мне было дано еще раз. Это как вторая жизнь. Мне показалось, Он будет рад, если я буду рад этому дару. И я стал ценить свою вторую жизнь, не думать о ней как о трамплине в счастливое будущее, а радоваться тому, что она есть. Я просто рад, что живу. И дом мне свой не нужен стал – вполне достаточно было улучшить родительский. А может, я просто стал старше, – продолжал Франческо. – Когда становишься старше, начинаешь больше ценить la gioia di vivere – радость жизни, ну ты знаешь. У нас в Италии это распространено… на юге больше, а я-то вырос на севере. Примитивно думать, что это просто еда и вино, хотя и они прекрасны, как, например, то, что сейчас нам принесут. Это именно радость каждой минуты жизни, почему-то только когда становишься старше или падаешь с мотоцикла, начинаешь считать, что жизнь – это дар. В России почему-то все считают, что она – конкурентный забег. Вы все хотите кого-то опередить, кому-то что-то доказать, ну наверное то, что вы – лучше всех, и потому у вас пропадает радость жизни. Вот скажи, ты рад, что живешь?
– Нет, – сказал я, на этот раз определенно, не так, как в церкви падре Алессандро. – Последнее время я считаю, что жить труднее, чем не жить.
– Ты не прав, – сказал Франческо, по-прежнему мягко, но настойчиво, я думал, он так же недавно уговаривал иранцев подписать очень выгодную для Mediobanca и очень невыгодную для Ирана из-за санкций сделку. – Ты просто не пробовал жить по-настоящему.
Что я мог сказать? Перед глазами пронеслось детство в Стрельне, где мои сверстники ходили «махаться на колах», обшарпанный, с трещинами на стенах, подъезд дома на проспекте Наставников, нищий Петербург, где бродяги рылись в урнах на фоне припорошенных пылью дворцов, притихший и печальный после 9/11 Нью-Йорк, далее Нижний Новгород, Москва. «Я не знаю, что значит по-настоящему», хотел сказать я, но промолчал.
Тем временем принесли закуски: устрицы, мидии, креветки, скампи и бутылку «Верментино». Красноватое солнце готовилось погрузиться в море на ночь. Шлейф запаха пряных трав и морепродуктов вился в воздухе почти материально, как тонкая шаль. Идиллия была совершенной. Я вспомнил, как в университете нам рассказывали про акционерную стоимость – единственное, что меряет успех, и опять ничего не сказал. Говорить что-то было глупо, тем более что Франческо в университете рассказывали то же самое. Вспомнился где-то вычитанный факт, что большинство самоубийств происходит весной и летом, отчаявшиеся люди не справляются с красотой окружающего их мира.
– Я всегда любил море, – продолжал Франческо. – Я думаю, хорошо бы взять яхту и пойти на ней отсюда на Капри. Ты был на Капри?
Я покачал головой – никогда не был нигде южнее Рима, да и в Риме пару раз по делам.
– Там очень красиво, – сказал Франческо. – Там бирюзовая прозрачная вода и гроты, совсем по-другому, чем здесь. Ты умеешь управлять яхтой?
– Нет, – снова покачал головой я. – Но я всегда хотел бы научиться.
– Это несложно, – сказал Франческо. – Не так сложно, как кажется. Уверен, у тебя получится.
Подали рыбу – выловленную утром глубоководную pezzonia, приготовленную all’acqua pazza. Ее свежее мясо пахло морем и йодом. Меня пронзила мысль, что красоту этого вечера необходимо с кем-то разделить, я просто не могу наслаждаться ею в одиночку. Есть разница между быть одиноким и быть одному, и здесь, с Франческо, именно одиночество впилось мне в горло и не отпускало. Я подумал о Володе,
