на которых уже невозможно было распознать принадлежность совершенно выцветших и разодранных в клочья знамен, и всякие другие предметы, утратившие ценность — изъеденные, раскрошившиеся, проржавевшие и почти полностью уничтоженные от воздействия воды, которая текла над ними и через них в течение многих лет, а также и от действия химикатов, тайно сбрасываемых в воду по ночам, и конечно от солнца, воздействию ярких лучей которого, по мере снижения с годами уровня воды, подвергались эти поломанные и обветшалые следы прежней жизни, личных и коллективных потребностей, жестоких страстей, восторгов и заблуждений…
Тогда из-под густых и грязных водных завес, из переменчивых укрытий в глубине все более нечистых рек, может быть, демистифицирующе и потому вызывая некоторую грусть, появились и представились бы взору образы, предметы, знаки, акронимы, сокращения, символы, одним словом, воспоминания, краткосрочные или долгосрочные, ложные или реальные ценности, оставшиеся от прошлого, погребенные в иле на дне пересыхающих или уже совсем высохших рек.
5.
Эмилиан Контев сделал множество видеозвонков из своего офиса, надеясь, что они окажутся для него спасительными. После того, как результат каждого из этих звонков — в первый раз в его жизни — оказался таким же жестоким, как удар о бетонную стену, к нему пришла мысль, темная и тяжелая, как будущее: покончить со своими страданиями, сейчас, раз и навсегда.
Отчаяние охватывало его все больше и больше. В отличие от того, что волновало его прежде, теперь ему были безразличны даже подозрения, что кто-то постоянно следит за его бесполезными разговорами с отечественными и зарубежными финансистами и что, вероятно, и в этот момент таинственный соглядатай наблюдает за агонией последних — если фильм скоро прервется — мгновений его жизни.
С недавнего времени для него — как теперь совершенно понятно читателю — вопросом жизни и смерти стал успешный исход его попыток получить кредиты и тем самым пусть и не полностью, но хотя бы частично; и пусть и не навсегда, но хотя бы на время закрыть огромные прорехи в акционерном капитале на консархийской бирже. Катастрофическое состояние биржи привело к тому, что ему стали с серьезными угрозами названивать сначала некоторые крупные акционеры, поздно сообразившие, что происходит, а потом и сам Консарх, который вчера в ультимативной форме приказал в двадцать четыре часа вернуть фондовые активы на биржу.
Так, собственно, и начался финал его драмы: сперва лихорадочные звонки финансистам из европейской внебиржевой зоны, в гражданские и клерикальные банки и, наконец, отчаянные переговоры с финансовыми фондами из каспийского, индокитайского и австралийско-папуасского регионов, которые, будто сговорившись, один за другим отказывали ему… К его ужасу ему заблокировали и его собственные счета, которые он тайно открыл на нескольких других биржах, так что кто-то, очевидно, точно знал реквизиты его счетов и сменил логины, пароли, шифры и пин-коды — из него делали жертву, усердно и целенаправленно подталкивая его к пропасти… После этих попыток, а также после ряда неумолимых отказов на его самые скромные просьбы, даже со стороны партнеров, которые были ему обязаны за оказанные им финансовые услуги, Эмилиан Контев — президент консархийской фондовой биржи — обрел твердую уверенность в том, что все они были предварительно предупреждены и подготовлены к отказу даже в ответ на его предложения, которые варьировались от обещаний впредь обращаться к финансистам за более скромными заимствованиями до обещаний значительного повышения процентных ставок по предыдущим займам; а еще в том, что этот неизвестный и циничный персонаж, который продолжает следить за его финансовыми активами, возможно, даже постоянно наблюдает за ним самим; что этот ядовитый аноним действует быстрее его и что он коммуницирует с финансистами, делая ходы, как минимум на шаг впереди него…
6.
Славен Паканский рассматривает себя в зеркало, не шевеля ни одним мускулом, не меняя апатичного выражения полного лица, покоящегося на твердом подбородке, второй пока едва заметен, особенно когда он свежевыбрит, и только собирается решить, что выглядит вполне удовлетворительно, как слышит доносящийся снаружи неотвратимый подобно судьбе взволнованный голос жены:
— Ну, ты чего, вообще не собираешься оттуда вылезать!? Тебе уже обзвонились по поводу фортелей, которые выкидывает твой собственный биржарх, а ты там намываешься, как будто ничего не случилось.
Он не счел нужным ей ответить.
София, мадам Паканская, все равно продолжала стоять за дверью и не переставая орала мужу:
— Сам выходит в последний момент и, ясно дело, тотально мокрый. А я после получаюсь виноватой, что его стрессуют енти евонные мортальные мигрени!
Паканский и ухом не повел, даже услышав запрещенные, да еще и неправильно произносимые слова, которые она постоянно использовала вместе с другими из списка, приложенного к Директивам по защите гигиены местного языка, под которыми стоит его подпись. Он только был не вполне уверен, что входя сюда, запер за собой дверь.
Ванная комната — его интимное царство, которое он — не как раньше — теперь не хочет делить ни с кем, особенно с ней. Это единственное помещение, где ему спокойно в этом доме, стоящем на вершине горы, под которой, как ковер с мелкими повторяющимися узорами шоссе, внизу, буквально у него под ногами, раскинулся город, разделенный на два берега извивающейся рекой, ни начала, ни конца которой не было видно, во всяком случае отсюда. Там, внизу — город, утыканный высотными домами, глубокий геометрический горельеф, в углублениях которого находится асфальт улиц — раскинулся в вытянутой низине, окаймленной высокими горами вдали. Город все еще кажется единым целым, хотя внимательный наблюдатель даже издалека заметит линии разграничения, отделяющие его от соседних автономных консархий.
7.
У Эмилиана Контева ощущение, что за ним наблюдают, все усиливалось, и понятно, что у него не было времени анализировать, реальный ли это факт или частичная, а то и полная паранойя с его стороны…
Однако загадочный соглядатай, следящий за деловой деятельностью, да и за частной жизнью Эмилиана Контева, действительно существовал; речь шла о сущности, анонимно инкорпорированной в информационные сети, иначе говоря — об электронном невидимом коммуникаторе, непрерывно следящем за отчаянными попытками консархического биржарха получить финансовую поддержку для огромной и дубиозной акционной массы, за которую отвечал Контев.
Наблюдатель, который действовал с хладнокровной точностью хирурга (пора познакомить читателя с ним поближе) с характерным тиком — периодическим подергиванием глаза — следил за происходящим на экране. Но этот в общем-то незначительный недостаток не мешал анониму точно предугадывать последующие ходы и звонки своей жертвы и всегда быть на шаг впереди, кликая на коммуникационные коды, выводя их на экран из большой базы данных, молниеносно контактируя с теми самыми лицами, с которыми
