вздохнул, потому что ничего на самом деле ясно ему не было. Он ведь заехал сюда просто уточнить, добрался ли министр до дома, а оказывается, есть уже и заявление о пропаже, и может быть, какие-то даже и поиски начались, а он ничего не знает — детектив, понимаешь, инспектор.
— Машину пока отогнали на штрафстоянку, — вспомнил он. — Проводятся следственные действия, ну и не переживайте, муж не иголка, найдем, куда денется, — и подавил непонятно откуда взявшуюся ухмылку. Загадочное происшествие, каким оно было до сих пор, натолкнулось на испуганную и растерянную жену и дальше поехало по накатанным рельсам — ну понятно же, загулял мужик, может, прямо на месте и пересел к бабе, в которую врезался, красиво же, уехал с ней, обо всем забыл, а ему еще с женой объясняться.
— Главное чтоб живой, — женщина вдруг заплакала, и с ней заплакал проснувшийся младенец.
— Мальчик? — зачем-то спросил Капуста, вставая.
— Мальчик, — всхлипнула жена министра. Провожать не встала, да Капусте и самому спокойнее было уйти без церемоний, тихо прикрыл дверь, и рацию достал еще в лифте — сейчас выйдет во двор и наорет на дежурного за то, что не рассказал о заявлении.
Глава 4
У Гаврилова Валентина — вторая жена. Первая проводила его на фронт, плакала, а через полгода написала — прости, мол, не дождалась, полюбила другого, ухожу. Были бы дети, может, все сложилось бы как-то иначе, а так — он, когда вернулся, ее все-таки вызвонил, встретились в кафе, разговор был странный. Протеза она не заметила, когда сказал, даже чуть поплакала, но потом стала прямо хамить — дошло даже до белой «лады», которую бы она купила, если бы он погиб. Грохнул кулаком по столу и сразу на вокзал — в Москву, развеяться, без особой цели. Там договорился с однополчанином, встретились, напились, назавтра гулял по городу, деть себя было некуда, и вот судьба — позвонили из «Времени героев», сказали, что есть вакансия в Спасске, приходилось бывать? Не приходилось ни разу, но тем и интереснее, к работе готов, выехать могу немедленно, и вечером снова поезд, навстречу новой жизни.
Мэр, неожиданно тощий очкарик со всеми признаками здорового образа жизни как на лице, так и в фигуре, встретил его с плохо скрываемым смирением — назначенцам-ветеранам никто не рад, но если надо, то что делать, — и вполне откровенно объяснил, что круг обязанностей не определен, и идей, чем занять нового заместителя, у него нет, так что если Гаврилов не возражает, пусть на первых порах его задачей будет, — тут мэр задумался, — защита интересов участников СВО, а если совсем по-простому, то вмешиваться ни во что не надо, в крайнем случае — принимай жалобы граждан и передавай дальше по инстанции. Своих идей у Гаврилова тоже не было, поблагодарил, согласился, пошел смотреть свой кабинет, а потом и город.
А в городе прямо напротив администрации — музей, и куда еще идти гостю, пересек площадь, зашел, заплатил за билет, медленно бродил по пустым залам. Музей — историко-художественный, то есть вперемешку и свидетельства славного прошлого начиная как раз с Георгия Всеволодовича, как будто утонувшего вместе с Китежем, и заканчивая обломками украинских беспилотников в соответствующей экспозиции, — и два зала с живописью, несколько икон, неожиданный Венецианов, несколько «неизвестных художников» из каких-то, видимо, усадеб, этюд Сурикова и много-много советского — рыбаки, колхозники, железнодорожники и несколько старух в избах. Вернулся к иконам, встал перед Николаем Чудотворцем с отбитым краешком, вспомнил, как молился на войне — и тут голос сзади справа:
— Икон было больше, но епархия много забрала. Мы ничего возразить не смогли, но до сих пор жалко.
Гаврилов оглянулся. Симпатичная блондинка лет тридцати. Протянула руку:
— Валентина, я директор музея. А вы наш новый замглавы, да?
Он засмеялся. В маленьких городах слухи распространяются невероятно быстро. Улыбнулся смущенно — «Время героев», — она ойкнула, и он испугался, что военный опыт для его репутации может быть вредным, опасным. А Валентина взяла его под локоть — пойдемте, мол, у нас про вас экспозиция есть, — и повела в тот зал с беспилотниками, в котором он уже был, но сознаваться в этом он не стал, ему приятно было, что его куда-то ведут, что-то показывают. Женщина щебетала, и он улавливал только какие-то неприятно знакомые слова — Волноваха, прилет, располага, лесополка, — удивляясь, как странно они звучат, будучи произносимы этим приятным женским голосом. Она вдруг затихла, и он повернулся к ней, встретил взгляд, как будто ждущий ответа на не услышанный им вопрос. Переспросил, почему-то волнуясь:
— Что?
— Я говорю, очень здорово, что мы с вами подружились, — повторила она, и Гаврилов улыбнулся — да, конечно, здорово.
На первое свидание позвал ее через неделю. Сидели в кофейне, она болтала о чем-то музейном, а он почему-то чувствовал себя совсем деревянным, пытался что-то рассказывать про войну, сбивался, краснел, даже сказал — «но в жизни я интересней, поверьте», — а потом посмотрел на часы — совещание у главы, пора. Вышли вместе, хотел пожать ей на прощание руку, а она посмотрела в глаза сверху вниз, и вдруг обняла и поцеловала. Посреди улицы стояли и целовались на виду у прохожих — он не помнит сколько, но долго. На совещание опоздал. Свадьбу сыграли тихо, но все, кто надо, пришли. Жизнь сама собой делалась как будто счастливой.
Глава 5
(1976)
Кепка, красная рубаха под кожаным пиджаком, в руке фанерный чемодан — какая-то, по виду, студентка в тамбуре от него шарахнулась, видимо, правду говорят, что у таких, как он, на лице написано — откуда. Ну и пусть, плевать, не испортит счастливого дня. Спрыгнул на перрон станции Торфопродукт — ни души, тихо, светло, — спустился на соседние рельсы, перешел наискосок через пути и дальше на дорогу, полчаса ходьбы, он помнит, и он спешит. По пути притормозил у трех березок, росших при дороге, улыбнулся им — Привет, подружки! — и зашагал еще быстрее навстречу дому, навстречу отцу.
Через полчаса радостную улыбку стер с лица навесной замок на доме — что за шутки? Огляделся, заметил сгорбившуюся в огороде соседку:
— Теть Нюра, а отец что, на выезде?
Женщина разогнула спину, вгляделась. Вытерла руки о подол, пошла ему навстречу, молча, но он уже понял.
— Генка, ты? Так помер
