понимание манёвра у всех, от командира корпуса до командира танка. Колонна танкового корпуса имеет глубину двадцать два километра; и вся эта махина идёт вперёд, мчится на полной скорости, требует непрерывного подвоза снарядов и горючего. Упустишь мелочь, запнёшься на ходу, не успеешь – катастрофа. Павлов знал, что у предыдущего командующего округом, генерала Ковалёва, был случай, когда на манёврах на дорогах от Новогрудка до Волковыска встали на дорогах 75% всех танков. Три четверти танков встали! Не было горючего. Не подвезли. Забыли.
Как можно при танковом марше не подвезти горючее? А вот так.
Он знал, как легко из начального чёткого порядка, когда все приказы отданы и объяснены командирам, когда всё распланировано в директивах, расчерчено на картах, вдруг из-за ерунды или дурака возникает хаос. Достаточно остановиться на дороге одному артиллерийскому дивизиону, одной танковой или автомобильной роте, как немедля, как назло, идут навстречу колонны прямо на это место, втыкаются, смешиваются и получается – что получается? – полное неразбери-бери.
Получается огромная пробка, где нос к носу сталкиваются и стоят так, что не расцепишь, танки, грузовики, артиллерийские тягачи с пушками, командирские машины, полевые кухни, на которых сидят верхом повара с черпаками. Бегают по обочинам офицеры и орут друг на друга: «Куда? Не туда! Съезжай! Объезжай!» Хорошо, если только орут, а не поднимают друг на друга руки, не хватаются за пистолеты… И всё подходят и подходят к затычке, созданной одной-единственной авторотой с неумехой-лейтенантом, новые и новые части, и вот уже на два десятка километров растянулись войска, и ни туда, и ни сюда. И конечно, в этот самый момент налетает вражеская авиация…
Вершинин, Константин Андреич, Костя, его друг и соратник по танковым войскам, инспектор автобронетанковых войск, рассказывал: зимой 1939-го в Финляндии с батальоном пошёл в прорыв. Как положено, все вопросы согласовал, со всеми командирами договорился, и вот что вышло после полной увязки всех вопросов: радиосвязь, обещанная начальником связи, отсутствовала, артиллерия не поддержала, авиация не прилетела… А был у него там всего батальон. А если – армия? Две армии? Три, как сейчас у Павлова? Какого размера будет столпотворение на дорогах и чем всё кончится?
В мирное время выговором начальника Генштаба.
А в военное? Трибуналом? Расстрелом?
Вот этого он и опасался больше всего и поэтому требовал от командиров на манёврах точности, точности, чёткости, чёткости.
Требовал, чтобы зарубили себе на носу – ночью разбуди, и ответят без запинки – основные понятия плана Павлова: исходный район, выжидательный район, исходный уравнительный рубеж…
Танковый корпус – ударный наконечник копья РККА, точка приложения сил всей советской промышленности, всего тыла. Один боекомплект танкового корпуса – сто вагонов. Значит, железнодорожные пути освобождаются от пассажирских, товарных, скорых и всех других поездов; и в курьерском режиме, без остановок, сотни поездов с тысячами вагонов со снарядами день и ночь мчатся на запад, туда, где танки идут в прорыв и стремительно развивают наступление по территории противника.
В этом и состоял план Павлова.
Павлов знал, что война будет короткой. Это следовало из анализа войны в Европе. Польшу немцы разгромили за 17 суток. Бельгию и Голландию за 15 суток, Францию за 17 суток. Вот сколько длится манёвренная война, а иначе и быть не может, потому что она ведётся с таким напряжением всех сил государства, которое не может продолжаться долго. Короткое, сверхсильное напряжение, сокрушающий удар, глубокий прорыв и крах не только обороны, но и всей государственной жизни противника – вот что такое современная война.
Застывшего на месяцы и годы фронта с долгим, мучительным окопным противоборством и взаимным изнурением не будет. С первого дня, с первого часа войны будет удар – и прорыв. В Польшу – вот она, тут, на карте, под боком у его округа, разгромленная и захваченная немцами за три недели Польша – немцы ворвались подвижными группами. Гудериан с ходу промчался на танках сто километров… в день мехгруппы проходили до шестидесяти километров, сбивая заслоны, ввергая оборону в хаос. В Голландии и Бельгии одних мотоциклистов у немцев было шестьдесят тысяч, мчались вперёд по шоссейным дорогам, проскакивали города… Во Франции то же самое – линию Вейгана немцы прорвали сразу во многих местах координированными ударами двух тысяч танков. Вот о линии Вейгана Павлов и думал сейчас.
Ещё недавно он свысока и чуть презрительно думал о генерале Вейгане, который год назад, в мае 1940-го, не смог остановить немцев. А почему не смог? Не подготовились французы, плохо подготовились. Не создали вовремя сплошную полосу обороны с бетонными укреплениями, только и сделали, что отрыли кое-где разрозненные линии окопов… Но так разве остановишь современную механизированную армию? Через французские линии немецкие танки прошли ножом сквозь масло. И пошли вперёд, опережая в своём движении отступающих французов. Снова, значит, то же самое: глубокий прорыв на большую глубину, масса стремительных танков и темп. Главное – темп!
Ещё совсем недавно думал о французах свысока, как о легкомысленном народе, сидящем в кафе, пьющем вино, прозевавшем немецкий удар, а к генералу Вейгану, поджарому старику в высоком круглом кепи с позолоченным позументом и с тросточкой в руке, относился как к неудачнику. Хуже нет, жальче нет, чем разгромленный военачальник. И вот теперь, этой тёмной июньской ночью, когда с границы час за часом приходили сумбурные, беспорядочные сообщения, и нарастало то, что он называл своим любимым выражением «неразбери-бери», и он не знал, где у него штабы, и куда пропали дивизии, и что делают мехкорпуса, и что происходит в недостроенных, не готовых ещё к войне укрепрайонах, ему вдруг открылось – а сам он сейчас не так же, как этот Вейган?
Но, с неподвижным лицом склоняясь над разложенной на столе картой, он гнал от себя эту мысль.
Он любил танки, их грозный вид, их короткие пушки, их наклонную броню, любил рык, с которым заводились их моторы, и стук люка, который закрывался, когда он опускался вниз, в башню. Зычным командирским голосом приказывал механику-водителю: «Вперёд!» В этом коротком «Вперёд!» было сжатое, решительное, даже злое предвкушение того, что сейчас произойдёт. Танк трогался с места, с рёвом двигателя набирал скорость и нёсся по пересечённой местности больших манёвров, проваливаясь в ямы и вылетая из них, разбрызгивая воду и грязь мелких рек, взлетая всем своим многотонным телом с пригорков, чтобы пролететь по воздуху и снова упасть на землю и бешено мчаться дальше… И люди, смотревшие за манёврами с трибуны, специально сооружённой для них, – партийные секретари, главные конструкторы, парторги танковых заводов, представители ЦК, иностранные военные атташе – переглядывались и говорили друг другу восхищённо: «Ну, Павлов! Танкист! Летает в танке!»
Но Павлов не только сам летал в танке, он требовал от других – от командиров танковых
