корпусов, танковых дивизий, танковых полков, от всех своих бравых, весёлых, уверенных в победе в будущей войне танкистов – такого же полёта. Все они должны были узнать и освоить приёмы новой грядущей войны, в которой танкам и самолётам принадлежит главная роль. Танкисты, хоть и в чёрных комбинезонах, – белая кость армии. Так он думал. Нет никакого резона растрачивать боевую мощь танковых корпусов на столкновение с зарывшейся в землю пехотой противника; пусть стрелковые корпуса вершат этот тяжёлый кровавый труд, прорывают оборону, делают брешь, а когда сделают – приходит время танков. На полной скорости, в дыму и огне, они входят в прорыв; над ними висят сотни истребителей из приданных им, находящихся в их подчинении авиадивизий, прикрывающих их от атак чужой авиации; и так они со стуком траков об асфальт несутся по шоссейным дорогам чужой земли, вглубь вражеской страны, к ничего не подозревающим европейским городам, находящимся далеко от фронта и поэтому чувствующим себя в безопасности. Утром жители просыпаются, выходят, зевая, на вымощенную средневековым булыжником площадь с аптекой и кафе – а на площади стоят танки с красными звёздами на башнях и танкисты, сняв шлемы, умываются водой из фонтана…
Так он это видел.
Танки решают судьбу государства – правильно сказал его друг Вершинин.
И поэтому он предусмотрел двести самолётов с грузоподъёмностью три тонны каждый – целый воздушный флот для подвоза огнеприпасов. Но есть ли у нас столько самолётов? ВВС говорят, у них нет столько самолётов! Хорошо, если стольких самолётов нет, то Павлов соглашался на пятьдесят – и пусть летают челноками, доставляя наступающим танкам то, что им нужно.
В Москве, в декабре, на совещании комсостава, товарищ Будённый упрекал товарища Павлова: «Что же ты вопрос использования конницы в прорыве не развил!» И поправлял товарища Павлова: вслед за танками в прорыв должна идти не пехота, а кавалерия! (А только потом пехота.) Ну, где два тактика, там три мнения; Павлов относился к этому понимающе, снисходительно: что сказать, старый маршал, он же кавалерист!
Но, конечно, конь танку не товарищ. Это разное.
«Конечно, танкисту хочется, чтобы его корпус как святой вышел на престол, непотрёпанный. Конечно, его мечта – громить тылы, станции, жандармерию. Но это не просто. По-видимому, свободу действий придётся чаще завоёвывать боем».
Геометрию движения танковых колонн сразу по многим дорогам Павлов осматривал на манёврах с воздуха, сидя в кабине У–2 за спиной лётчика. С высоты ясного неба он видел длинные колонны, шедшие на запад в клубах пыли, видел посаженную на танки пехоту и зенитные пулемёты, однако же не нацеленные на небо. Все зенитные средства на марше были в состоянии полного мирного покоя! «Давай пониже!» – крикнул он лётчику. Самолёт снизился и теперь летел на небольшой высоте над колонной. «Разгильдяи! – гневно крикнул Павлов. – Сукины дети!» Он требовал от своих танкистов на манёврах полной готовности: «Товарищи командиры, забудьте, что это манёвры, это бой, тут каждая оплошность чревата гибелью машины и личного состава!» – и вот они шли вперёд с зенитными пулемётами, стволы которых не поворачивались в небо даже при приближении самолёта, а ведь по условиям учения колонну должны были бомбить. «Давай ещё ниже!» Чуть не задевая колёсами шлемы танкистов, стоявших в открытых люках, летел У–2 над колонной, и тогда один из танкистов погрозил самолёту кулаком, другой, увидев это, погрозил кулаком тоже, и за ним третий, и ещё один, и ещё… и вот уже вся колонна, смеясь, грозила кулаками командующему.
Но где же ваши механизированные корпуса, генерал армии Павлов? Где же могучий удар нескольких тысяч танков навстречу врагу, удар, который в первые же часы войны решает её результат? Где концентрические удары, о которых вы так хорошо, так дельно, с такой красивой военной чёткостью говорили на большом совещании комсостава? Где же они, ваши хорошо продуманные схемы, которые так красиво нарисовал цветной тушью для вашего доклада полковник Авраменко, и ваши многоступенчатые этапы прорыва, о которых вы докладывали в присутствии товарища Сталина, членов политбюро, Генштаба и двухсот семидесяти высших командиров Красной армии всего полгода назад, в последние дни декабря, когда с чёрного неба медленно шёл белый пушистый снег и в медленных его струях пылали багровые звёзды на башнях сказочного Кремля?
Пожалуй что, план Павлова – план циклопического танкового удара, решающего войну, – вызвал бы сомнения даже у невоенного человека, если он был читателем Толстого и знал про «erste Kolonne marschiert, zweite Kolonne marschiert…» Уж больно много в нём было глав, этапов, инструкций, пунктов, цепляющих одно за другое согласований. Но читателей Толстого на большом совещании в Кремле не было.
3
Через полчаса лётчик Курносов и полковник Авраменко в лётных шлемах и больших лётчицких очках сидели в кабине самолёта связи У–2, выкрашенного в зелёный, с красными звёздами в белой кайме на крыльях. Техник взялся за лопасть, лётчик в кабине подкачал насосом бензин и покрутил магнето. Сильно забирая ручку на себя, Курносов лихо взлетел с короткого разбега. Как только он ощутил подрагивание ручки в руке и плавное хождение педалей под ногами, так сразу же почувствовал себя на своём месте – прирождённому лётчику удобнее сидеть в жёстком дюралевом кресле пилота, чем на мягком диване в клубе офицерского общежития.
Ему было двадцать три. Десятилетним пацаном в Москве, на Хавской улице, стоя среди красных домов рабкоммуны, он видел, как вот такой же биплан У–2 под гремящие звуки марша «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» по спирали облетает Шуховскую башню; и с того момента знал, что будет лётчиком. На восьми трамваях с пересадками он ездил на Ходынское поле смотреть на самолёты и видел авиаторов в кожаных куртках, очках и шлемах; потом в центральном аэроклубе летал на планерах и в Качинской авиашколе на У–2 и Р–5; он сидел на гауптвахте за то, что исполнил не одну мёртвую петлю, а накрутил их сразу три; выпускник с высшей оценкой по пилотированию, он мечтал о новых истребителях Як–1 и МиГ–1 и рекордах скорости, а получил назначение лётчиком связи при штабе Западного особого военного округа и тихоходный биплан У–2. И вот теперь, глядя вперёд через рамку козырька и лётчицкие очки, он видел перед собой сливавшиеся в круг лопасти пропеллера и в чистой, прозрачной утренней голубизне вёл самолёт на запад.
Удобно устроившись в узкой кабине на парашюте, в окружении привычных для него вещей – ручка управления, сектор газа, авиагоризонт, тахометр, альтиметр, вариометр – Курносов думал о том, что отвезёт пакет и полковника на Именинский аэродром, вернётся в Минск и сегодня же напишет рапорт о
