class="p1">– Тогда чего вы ждете? Бевз, на выход, про натюрморт забудь, за секретную миссию ставлю пятерку.
Командир подходит ко мне и кладет на плечо свою супергеройскую руку. Он командует: «Запускай!» Я фокусирую всю силу воли на циферблате. Теперь-то уже не дурак и понимаю, куда указывают три стрелки-подруги. Под моим влиянием они начинают вращение, еле-еле, потом как сорвавшиеся с цепи псы, резче, быстрее!..
Вокруг нас – воронка, мы шагаем в субпространственный коридор, а потом отстреливаемся, убегаем, спасаем – жалко, никто этого не увидит, все происходит в мгновение невооруженного глаза. И вот я уже дома, сижу на ковре, вальяжно пишу о своих приключениях подробный отчет.
Но дальше, как ни перемещайся вперед, – одна беспросветная школа. Она будет снова ждать меня за порогом, чтобы прервать мой колоссальный труд по объяснению и спасению мира.
Мои одноклассники – как я уже говорил, люди приятные и неглупые – интересовали меня постольку-поскольку, гулянием я не увлекался, а Диснейленд, как говорили родители, слишком дорогой, чтобы быть правдой. Лично мне хватало компании телевизора и командира, но другие, включая учителей и родителей, требовали от меня социализации и соответствующих моему возрасту суперспособностей, например прилежно учиться. Будучи еще и классной руководительницей, Марь-Гаврилна вполголоса отмечала в разговорах с коллегами: «Этому в обществе будет трудно». Впрочем, в оставшиеся полголоса ее было прекрасно всем слышно.
Наконец, помимо недостатков, которые были всем так очевидны, у меня обнаружилась и одна суперспособность – сочинения по литературе.
Еще до школы родители убеждали меня, что, дескать, стихи нужно зубрить, чтобы они отскакивали от зубов, чтобы я казался, таким образом, интеллигентным и начитанным человеком и, появляясь в обществе, вставая на табурет, поправляя бабочку и потея в белой рубашке с черным жилетом, демонстрировал, как у меня от зубов отскакивает. Ехали. Медведи. На. Велосипеде. За произносимые в обществе мантры мне выдавали пластмассовых солдатиков, по одному за стихотворение. Так на стимул поощрения у меня формировалась литературная реакция. Однако, кроме солдатиков, поэзия не представляла для меня никакой ценности. Поэты бездумно следовали рифме, пока я, очеркист, описывал наиболее достоверную версию мира.
Придя на урок литературы, я попытался донести свою точку зрения до незаменимой никем Марь-Гаврилны. Марь-Гаврилна, придумавшая специально для уроков литературы себе роговые очки и пиджак шоколадного цвета, восприняла мои воззрения холодно.
– Бевз. Я не знаю, что ты там себе напридумал. Но от того, чтобы учить стихи, ты избавлен не будешь.
Дальше шла маловоодушевляющая речь о том, что поэзия необходима современному человеку для воспитания в себе нравственности, особенно Пушкин и Фет. Что она не дает душе лениться, укрепляет неокрепший ум, тренирует память, особенно Тютчев с Некрасовым. Пытка отскакиванием от зубов продолжилась, к ней добавились сочинения. Теперь нужно было не только учить, но еще и подробно описывать, что хотел сказать автор. Или, точнее, что мы своим неокрепшим умом смогли понять из того, что автор хотел.
Чего же тут понимать? Человеку нужна была рифма к слову «мгновенье». Он посидел, почесал бакенбарды и такой: «Виденье!» Осталось придумать, чем заполнить пространство между. И так далее. Вполне обоснованно я упрекал поэтов за неоправданные объемы, за непонимание целевой аудитории, то есть нас, школьников-миллениалов. И вообще, что за выбор слов, что за неактуальные мотивы: ум-честь-совесть-отчизна-любовь, так никуда не годится, вот бы про роботов, космос или динозавров! Фигушки. Ни одного робота на всю русскую поэзию.
Моя критика встречала цензуру со стороны Марь-Гаврилны. Красной ручкой она требовала: «Не отклоняйся от темы!» и «Чем критиковать великих, лучше б обогащал собственный словарный запас!» Я старался быть конструктивнее и мягко предлагал Есенину варианты рифм. Писал: «Видно, что поэт старался, хорошо начал, но недотянул. Вот тут: „Белая береза // Под моим окном // Принакрылась снегом…“ Но почему „точно серебром“? Это же так очевидно, так невыразительно и банально! А еще, говорят, бунтарь! Лучше так: „Принакрылась снегом // Как велоцираптор“. И сразу стихотворение начинает играть новыми красками…»
Из-за Есенина моих родителей вызвали в школу. Им сказали: «Мало того что пишет как курица лапой… Так еще и фантазия воспаленная». Родители раздражились и ограничили мои передвижения комнатой, без права доступа к телевизору. Без телевизора мне приходилось сутками напролет пялиться в розовую стену обоев и воображать, что это портал в иную реальность. Стена обоев с этой задачей плохо справлялась. При попытке перемотать это вялое зрелище часы командира давали сбой и искрились. Даже он был бессилен против запретов родителей. Так я познал Наказание.
Моя тяга к истине уперлась в бульдозер школьного обскурантизма, и я покорился. В конце концов, понял я, раз мерило моего успеха в жизни – пятерки, то надо их добывать, как добывают пропитание в джунглях, наплевав на этику и мораль. В наших джунглях пятерки дают не за истину, а за верно подобранные клише. Автор мертв, как бы намекала учительница своим прицелом из-под очков, и об авторе либо хорошо, либо доставай виновато дневник.
Итак, чтобы клише выходили убедительнее и в то же время изящней, чтоб мой словарный запас обогащался, как планета Уран, я брал Красную книгу слов, толковый словарь имени Ожегова, доставал оттуда наиболее краснозвучащие глоссы и кидал их в свои сочинения, как уголь в паровозную топку: вот вам топос и деймос, получайте аллитерацию, перипетию, анапест! Свои работы я тестировал на фокус-группе родителей. Выяснилось, что мама при прочтении раздувается от гордости, как воздушный шар, а папа, наоборот, съеживается от скептицизма.
– Для красного словца, – говорил он, – не пожалеешь и отца! Нас обвинят в помогательстве. Анапесты не годятся. Пиши простей!
Он был действительно прав, мои сочинения выходили чрезмерно талантливыми, а в школе, то есть на этом заводе по производству посредственностей, не допускалось и искры таланта.
Я пытался вернуться к примитивной форме письма и брал в руки «Эрику», уже почти забытую подругу дней моих суровых.
пушкин, есенин, лермонтов поэты а лев толстой царь зверей
Родители, мои первые читатели и мудрые критики, воротили нос: грубая стилизация, унылая пародия на былые шедевры, автор исписался и пр.
За упражнениями и поиском собственного стиля я провел немало часов. Командир Флэш Форвард стоял надо мной в эти моменты и силился как-то помочь, ускорить прогресс, но мы оба знали: мастерство рождается лишь в непосредственно переживаемом опыте. Никаких перемоток вперед. Только медленное и непримиримое сейчас.
Спустя пару недель, изрядно состарившись, я придумал способ, как щедро удобрять свои тексты наивностью рассуждений, свойственных моему поколению, заводить в тупик логику, нарочно ошибаться так, чтобы это казалось естественным. И в то же время попадать
