в самый нерв. Я сделался магистром сочинений по литературе, я научился писать их вслепую, по любому произведению, не глядя в оригинал. Тогда Марь-Гаврилна снова вызвала родителей в школу.
– Уж не знаю, что вы с ним сделали. Но ваш мальчик… Стал так четко формулировать мысли… Может ведь, когда хочет!
Родители приняли за меня похвалу. А я действительно мог и хотел, мне уже не нужна была Красная книга Ожегова, все слова были во мне, и я расточал их, как махараджа рупии, из-под моего куриного почерка они выходили гладкими предложениями. Меня ставили в пример другим детям. Отправляли на олимпиады по литературе. Называли вундеркиндом. Просили списать.
Однако фоновое расширение Вселенной и скачки́ во времени вместе с командиром Флэш Форвардом постепенно сказывались на моем внимании. Я вяз в мелочах, забывал важное, становился рассеян, поздно засыпал и сутулился. Однажды, вылезая из очередного приключения с роботами и динозаврами, я случайно пропустил большую часть школьной жизни и обнаружил, что мне уже вот-вот шестнадцать и скоро последний звонок. На повзрослевшем лице я разглядел густую апатию ко всему и прыщи. За прошедшее время никаких иных суперсил во мне не открылось, новых друзей и интересов у меня не возникло, по всем «негуманитарным» предметам в дневнике проросли едкие тройки.
У меня появился личный компьютер «Пентиум-три», а «Эрику» родители выкинули из соображений лишнего хлама. Из спального Бирюлева мы переехали в бушующий центр столицы. Школа катилась к обрыву в более-менее взрослую жизнь. Ощущение колоссальности стихло, будни были оккупированы подготовкой к экзаменам, репетиторами, олимпиадами. Родители говорили, что нельзя бесконечно сбегать от себя в субпространственные коридоры.
– Надо жить, дядя Ваня, надо работать, – вольно цитировала Чехова мама.
Надо было встретиться с реальностью, как Пушкин встретился с Дантесом у Черной речки. Жить, а не перематывать пленку кассеты. Я пытался. Я учился, шатался, вливался в компании, выливался в другие, пил, курил, зубрил, брил едва наметившиеся усы, дрался, падал, влюблялся, дерзил старшим, наставлял младших, клеил жвачки под парту, я перепробовал всякого. Я был как все непростительно долгое время – целых две недели. Но уроки и прогулы уроков были как ксерокопированные, лица и улицы ничем друг от друга не отличались, литературные сочинения утратили былой азарт, в один момент стало западло даже поднимать свое тело с кровати. Как сказал один персонаж из сериала про мафию, it’s like just the fuckin’ regularness of life is too fuckin’ hard for me, Tony. Невыносимая постоянность гребаного бытия.
Я поднял руку с часами. Отправимся в приключение, командир, последний разок? Ненадолго, лет на шестнадцать? Грустный мужчина в серебристом трико и пилотных очках сказал мне:
– Ты уверен? Назад дороги не будет.
Ее и не было никогда, этой дороги.
Самый быстрый охранник в мире
На перекрестке Большого Факельного и Солженицына – ночь. Охранник супермаркета «Магнолия» в белой рубашке выходит подышать кислородом, прохладным и майским. Он не курит, как-то не сформировалось привычки, но положен же перерыв. Посетителей все равно нет. У него борода, тридцать пять с лишним лет за плечами и будущее без особых примет. Кем видите себя в будущем, господин охранник? Куда пойдете после супермаркета? Вверх по карьере? Или на заслуженный отдых, домой? Аллах его знает!
Тихо. Воздух, холодный и майский, внезапно возмущается светом фар: на электросамокате верхом мчится, съезжая с Солженицына на Большой Факельный, молодой человек в легком весеннем пальто. Держа одной рукой руль, а другой пытаясь нашарить в кармане эйрподсы, молодой человек не замечает, как роняет у входа в супермаркет «Магнолия» свой кардхолдер. И едет дальше – лихой, беззаботный.
Охранник этого так оставить не может. Он хватает кардхолдер, кричит: «Эй, брат, остановись!» Но эйрподсы уж включены, электросамокат разогнался до запрещенных Дептрансом тридцати км/ч. Делать нечего, охранник – он не из робких, хоть и в белой рубашке, – сразу берет низкий старт. Асфальт проминается под подошвой, как мякиш, ветер нервно задерживает вздох…
Погоня. Электросамокат почти скрылся в тенях переулков, и все свидетели ночи – деревья Большого Факельного, женщина, выгуливающая двух чау-чау, бабка, идущая за огурцами, – никто не верит глазам. Человек против машины? Абсурд! Но перед охранником поставлена цель, охранник вращает Землю усилием своих атлетических ног.
Молодой человек в легком весеннем пальто не видит ничего, кроме отрезка дороги, освещаемого узкой полоской электросамокатовых фар. В эйрподсах электронная музыка: та-та-тац-та-та-тац-та-та… Охранник быстреет. Дистанция тает. И вот – цель. Он равняется с молодым человеком и на ходу метко забрасывает кардхолдер ему обратно в карман.
Казалось бы, миссия выполнена, возвращайся, но по инерции охранник продолжает бежать. Он обгоняет электросамокат, осознавая, что почему-то не может, не хочет, не должен замедлиться, наоборот. Дорога прямая, а в мышцах превышающая человеческие лимиты мощь, сколько там км/ч – пятьдесят, шестьдесят? На следующем посту ДПС спидометр показывает сотню. Охранник оставляет далеко позади Большой Факельный, и супермаркет «Магнолия», и всю эту суету, казавшуюся секундами раньше такой неотъемлемой.
Мимо мелькают люди, собаки, витрины. Он входит в бурную реку машин, его тщетно пытается обогнать удивленный водитель Bugatti. За две с половиной секунды охранник пересекает ночное Жулебино, в котором снимал комнатуху, едва обращает внимание на тонкую ниточку МКАД. И вот уже города нет, только шоссе, а за шоссе лесные и горные тропы, ледник. Хлопает тонкий слой воздуха, глохнут уши. «Я прошел звук», – понимает охранник. Не успевает подумать, как подошвы его отрываются от земли, контроль за движением потерян, охранник взмывает ввысь, крутится пулей.
Все объекты как будто на паузе. Охранник наблюдает под облаком бездвижную стаю птиц, замерший в нерешительности сверхзвуковой истребитель. Еще хлопок – стратосфера, вибрация, перегрузка.
И чернота. Холод, редко мерцающие огоньки. Вращение – стоп, инерция села. Охранник в белой рубашке оборачивается в невесомости, впервые за все время глядя назад. Он видит планету, далекую, круглую. Где-то там, понимает охранник, перекресток Большого Факельного и Солженицына, ночь, но, скорее, совсем другой год. Супермаркет вряд ли еще стоит. Перерыв, должно быть, окончен.
Супермен и Женечка
Женечка Сафронова прибегает домой из школы, моет руки, спешно ест оставленную под салфеткой на столе солянку, моет за собой тарелку и бежит в комнату бабушки скорее включать телевизор, потому что в 14:30 по СТС начинаются «Тайны Смолвиля». Быстрей-быстрей, очень важно застать ту самую заставку с песней Remy Zero: «Somebody sa-a-a-a-ave me-e-e». Что-то вроде ритуала: если успеешь включить телевизор до песни – день сложится хорошо.
Женечка не смотрит «Сейлор Мун», она не понимает ажиотажа вокруг «Секса в большом городе», «Мятежный дух» не устраивает
