бросаю взгляд на него – он в спортивном костюме и пальто, это явно наряд не для сна. Я закатываю глаза.
Пару секунд мы проводим в тишине.
– Ты никому не рассказал…
Гектор поднимает бровь.
– Не рассказал о чем?
– О том, что я вывалила на тебя в день юбилея школы, – глухо отвечаю я.
– Это не мое дело. А ты думала, что расскажу?
– Не знаю, – тихо говорю я. – Думаю, я… ну, кажется, мое первое впечатление о тебе было неверным.
– В каком смысле?
– Я решила, что ты такой же, как и сотня других знакомых мне парней.
– Дай угадаю, каким было твое мнение, – он снова включает свой ужасный американский акцент, – что я тупой задира.
Я невольно улыбаюсь.
– Подумала ведь, да? – Гектор негромко смеется. – Неужели тебя не учили не судить о книге по обложке, Калифорния? Даже когда обложка настолько хороша собой.
Я гримасничаю.
– Боже, Гектор, ты вот-вот все испортишь.
– Ну, этого нам допустить нельзя, – с серьезным видом произносит он, но улыбка его выдает.
Сделав над собой усилие, я перевожу взгляд на пепельно-серые горы, которые высятся вокруг.
– Как ты нашел это место?
– Я здесь уже четыре года, Калифорния, я же говорил. Ну и к тому же я из тех, кто не нуждается в долгом сне.
– Ты часто сюда приходишь?
– Время от времени. Ходят слухи, что скоро поставят новую сигнализацию, и это может осложнить вылазки в будущем, поэтому я выбираюсь сюда, пока могу.
– Почему именно сюда? – Я осматриваюсь: вокруг горы, на другой стороне ущелья – тусклые огни городка. Нас окружает тишина, и у меня возникает чувство, что никого здесь больше нет. Никого, кроме нас.
Он отводит взгляд.
– А тебе хотелось бы оказаться в другом месте?
Существует множество мест, где я предпочла бы оказаться, но ни одно из них почему-то не приходит на ум.
Я чуть-чуть подаюсь вперед, и правая нога соскальзывает с черепицы, засыпанной мокрым снегом. Я резко втягиваю воздух и тихо бормочу ругательство, потрясенная собственной неосторожностью.
– Приходить сюда в одиночку очень опасно – рискуешь свалиться.
– И все же, Кара, – говорит Гектор, – мы с тобой осторожны и бережем себя.
– Да? – Мой голос звучит бесцветно. – Потому что лично мне кажется, что мы просто сидим на краю крыши где-то на отшибе мира. И я ни от чего себя не берегу…
Он упирается в меня взглядом, и я не выдерживаю этого напряжения.
– Сейчас ты бережешь себя вообще от всего.
– Неправда, – возражаю я. Мне хочется сказать, что, сидя здесь, вдали от всего, что мне знакомо, я только в очередной раз вспоминаю, что терять мне больше нечего.
Гектор снова изучает меня своими проницательными зелеными глазами; я размышляю о том, что будет, если я откроюсь ему – откроюсь по-настоящему, – покажу ему, что я есть и что я наделала. Соблазн велик, отрицать не могу, но мне хорошо известно, что соблазны до добра не доводят.
Гектор кладет ладонь мне на колено, и опять я вздрагиваю от этого прикосновения. На сей раз он не убирает руку. И, понизив голос до предела, до самых низких децибел, он говорит – и эхо его слов окружает меня:
– Знаешь, это ощущение с тобой не навсегда – однажды оно пройдет.
Как же мне хочется поверить ему – господи, как же хочется. Но я не могу – чувства, которые я испытываю после смерти Джи, никогда меня не покинут. Оцепенение. Невозможность жить дальше. Невозможность сдвинуться с точки. Ничто никогда не изменится; ничто никогда не наладится.
– Все наладится, – твердо произносит Гектор, и я не могу понять, с чего он это взял.
19
Не могу выбросить из головы тот сон. Он занимает мои мысли весь следующий день. Упрек Джи из сна – это твоя вина – не затихает, и я, стараясь сохранять невозмутимый вид, чувствую, как изнутри разваливаюсь на части.
Чтобы никто не лез ко мне с разговорами, на утренней перемене я выхожу с французским разговорником во двор и притворяюсь, будто учу слова.
Рэн выносит две дымящиеся чашки с чаем и садится на лавочку рядом со мной.
– Я тебя чем-то обидела?
– Нет, – бормочу я. Краем глаза я замечаю, как она быстрым резким жестом придвигает ко мне чашку с чаем.
– Утром ты со мной и словом не обмолвилась, – говорит она; на лице ее написана решимость. – Если что-то не так, я предпочла бы знать, в чем дело.
Я взмахиваю учебником.
– Просто нагрузка большая.
Рэн нетерпеливо фыркает.
– Куда ты ходила ночью? Когда я проснулась, тебя не было в спальне.
– Не спалось, – коротко отвечаю я.
– Могла бы меня разбудить.
Я с раздражением отрываюсь от учебника.
– Ой, Рэн, прекрати, пожалуйста. Я в порядке, ясно?
– Ясно, – огрызается она. – Если не хочешь говорить, я отстану.
Она неловко поднимается с места и не оглядываясь уходит в школу. Мне следовало бы мучиться чувством вины – наверное, часть меня действительно это испытывает. Но в последнее время вина вплетается во все подряд, так что различить ее трудно.
В довершение ко всему за обедом пустовавшее место рядом с Гектором снова занимает Фред. Он является и к ужину и даже присоединяется к нам в оранжерее, когда мы садимся делать домашку. И хотя после того урока физры градус его враждебности ко мне немного снизился, я периодически замечаю на себе его настороженный взгляд, отвечать на который у меня нет сил. Посыл ясен: мы можем сосуществовать, но доверия ко мне пока нет.
Во второй половине дня школа закрывается на выход. Учителя запирают ведущие на улицу двери и на каждом уроке напоминают, что никому никуда выходить нельзя. На пути в оранжерею я чуть не врезаюсь в огромную информационную доску, которая сообщает о неблагоприятных погодных условиях, ставших причиной нашего заключения, но, заняв свое место в библиотеке и выглянув в окно, я понимаю, что слово «неблагоприятные» едва ли подходит для описания снежной бури, которая свирепствует снаружи. Ощущение, будто кто-то заклеил прозрачное стекло белой бумагой: видимость нулевая.
После уроков Гектор отыскивает меня – я сижу на подоконнике в общей комнате и смотрю, как с неба яростно валится снег.
– Что с тобой такое?
– Почему все пристают ко мне с этим вопросом? Все нормально.
Он бросает на меня взгляд, полный скепсиса, и устраивается рядом.
– Вы с Рэн поругались.
– С чего ты взял?
Его брови взмывают вверх.
– Ой, брось, Кара. У нее мерзкое настроение, да и ты двух слов не выдавила за весь день.
