и пробирается к месту. Луиза встаёт, он протискивается к окну. Он наивно надеется притвориться, что заснул, — но не успевает даже закрыть глаза, как она спрашивает:
— Вы обычно отмечаете Пасху?
— Нет, — вздыхает он.
Она понимающе кивает.
— Вы не любите Иисуса? Некоторые люди, которые не любят Иисуса, не любят Пасху. Хотя знаете, кто тоже, наверное, не любил Пасху? Иисус.
— Я ничего не имею против Пасхи. Или Иисуса, — говорит Тед.
Она обдумывает это, потом спрашивает:
— Вы не любите яйца? Некоторые не любят яйца. Я не то чтобы ОБОЖАЮ яйца, но мы красили их в школе, когда я была маленькой, и мне нравилось. Однажды я спросила учительницу, можно ли раскрасить яйца под ниндзя, и когда она согласилась — я покрасила все яйца в белый цвет. Она не поняла шутки.
Тед не отвечает, и она принимает это за знак продолжать.
— Рыбка не любила есть яйца — считала отвратительным есть нерождённых цыплят. Но знаете, что она ела? Курицу! И при этом говорила, что странная — я. Потому что когда я была маленькой, я думала, что Дед Мороз и Иисус — одно лицо. Я ужасно запуталась, когда впервые услышала про Распятие.
— Ладно, — коротко кивает Тед — в надежде, что этого будет достаточно для завершения разговора. Конечно, ни в коей мере.
— Почему вы хромаете? — спрашивает она.
— Я не хромаю, — говорит он — тонкий намёк на то, что не хочет это обсуждать.
— Хромаете! Я заметила, когда вы бежали по перрону! — отвечает она так, будто тонкий намёк — это нечто, что она опознала бы, только если бы он врезался ей в лицо.
— Со мной кое-что случилось несколько лет назад, — вздыхает он.
— Что это значит?
— Несчастный случай.
— Слушайте, Господин Заумный, вы когда-нибудь думали о том, чтобы просто говорить нормальными словами? Что произошло?
Он массирует веки.
— Я упал.
Она ждёт продолжения, но ничего не следует. Она бормочет:
— Отличная история! Захватывающая!
Он кусает верхнюю губу, потом нижнюю.
— Это долгая...— начинает он.
— О нет, только не долгая история! Только не когда мне так много надо сделать прямо сейчас! — с драматическим жестом в сторону вагона восклицает она.
Он смотрит на коробку с прахом — обвиняющим взглядом, как будто это вина праха. Он измотан. Сердце разбито. Он не понимает, что на него нашло, — но прежде чем успевает подумать, произносит правду:
— Меня ударили ножом.
Глаза Луизы округляются до размеров часов богатого старика.
— Серьёзно?
Тогда Тед делает кое-что очень, очень странное. Шутит.
— Если бы не серьёзно, я бы спросил вас, как снять однорукого с дерева.
Луиза настолько удивлена, что сначала молчит, потом, когда наконец начинает смеяться, брызжет слюной на пиджак Теда. Он в панике пытается вытереть её рукавом, и она хохочет ещё громче:
— Стойте! Вы только намазываете! Делаете хуже!
Он совсем не смеётся, когда спрашивает:
— Вы не можете даже смеяться нормально?
Луиза закатывает глаза.
— Вы всегда столько ворчите? Вас поэтому кто-то ударил ножом?
— Нет! — огрызается он.
Она извиняющимся образом пожимает плечами.
— Ладно. А почему тогда?
Он продолжает тереть пиджак, сожалея о каждом сказанном слове:
— Это был... ученик в школе, где я работал. Он пытался ударить ножом другого ученика. Я вмешался.
— Не очень умно, — говорит она, стараясь казаться смешной, хотя на самом деле немного впечатлена.
— Да, не очень умно, — соглашается он и закрывает глаза.
Несколько ироничным кажется тот факт, что более чем через двадцать лет после того, как Йоар спрятал нож в горшке с цветами, другой подросток ударил Теда ножом. Ещё до этого он был хрупким. После же казалось, что даже у ветра острые края. Он до сих пор видит оба ножа в ночных кошмарах.
— Вы были близко к смерти? — спрашивает Луиза.
— Нет, — лжёт он.
Луиза смотрит на него скептически.
— Вас ударили ножом — и вы не были близко к смерти?
— Это... долгая история... я потерял много крови, — ворчит он.
— Но вы не умерли, — заключает она.
— Вам нужно работать детективом — от вас ничего не скроешь, — заключает он в ответ.
Она не кажется обиженной его сарказмом. Он невольно думает, что должна была бы немного обидеться. Типичные подростки: поколение, которое, кажется, обижается на всё, — а оскорбить их на удивление трудно.
— Значит, вы спасли жизнь тому ученику? — спрашивает она.
— Трудно ответить на это, — вздыхает он.
— Почему?
— Потому что это гипотетический вопрос.
Её это не особо беспокоит.
— Вам было страшно? — спрашивает она.
— На это я тоже не могу ответить, — говорит он.
— Потому что это тоже один из тех гипно-тических вопросов?
Тед наконец перестаёт тереть пиджак. Грудь его поднимается и опускается с отрешённостью, для понимания которой, видимо, нужно начать терять волосы.
— Нет. Потому что вопрос предполагает, что я перестал бояться.
Луиза после этих слов молчит целых три минуты. Возможно, личный рекорд.
— Когда это случилось?
— Чуть больше двух лет назад.
Она смотрит на коробку с прахом.
— Тогда вы и переехали к нему?
Тед протирает очки — чтобы иметь повод поморгать тысячу раз. Потом из него вырывается куда больше слов, чем он ожидал:
— Да. Он... несколько лет просил меня переехать к нему, но я всегда отвечал, что у меня настоящая работа — я не живу в маленьком мире Питера Пэна, как он. Но когда вышел из больницы, не знал, что делать. Было слишком страшно возвращаться в школу. Мне... мне очень нужен был тогда мир Питера Пэна. И я поехал. Когда добрался, впервые за очень долгое время проспал целую ночь.
Руки у него дрожат, когда он надевает очки обратно. Скотч начинает отставать, они снова кривые. Когда он проснулся после операции, художник был первым, кому он позвонил. И только много позже художник признался, что той ночью был так пьян, что едва не утонул в ванной.
— И что было дальше? — спрашивает Луиза, терпеливо подождав почти целых двенадцать секунд.
— Я остался на несколько недель. Они превратились в месяцы, потом он заболел, и...
Он кусает верхнюю губу, потом нижнюю, потом язык.
— Значит, вы так и не
