ее, чтобы она упала, а женщины, наоборот, подпирают. Я прищуриваю глаза, а ты складываешь на лбу ладони домиком. И мы видим: мужчины изо всех сил толкают пустоту, а их спутницы на всевозможных языках командуют – кто “левее”, кто “правее”, – чтобы получился нужный снимок, но редко какой из них приходит в голову самой отойти немного в сторону. А потом уже женщины становятся в кадр, вытягивают руки вверх и, с улыбкой и зеркальными солнцезащитными очками на лице, старательно подпирают пустоту. Вот так возникает забавный баланс между полами, который, правда, становится очевидным только в идеальном пространстве всех фотографий, здесь возникших: мы толкаем пустоту и подпираем ее.
Не устояв перед соблазном, ты отправляешься посмотреть на эту диковинную хореографию сверху, с единственной точки, откуда в этом человеческом роении можно углядеть какой-то смысл.
А потом мы бродим по городу в поисках той самой надписи, которую заметил Камю на одной из пизанских стен: Alberto fa l’amore con mia sorella[44]. И Alberto, и та самая sorella, и тот, кто нацарапал эту надпись, и даже Альбер Камю – все уже давным-давно умерли, и от их любовной авантюры не осталось и следа. (А любовных авантюр здесь три: тех, кто занимается любовью; тех, кто занимается любовью, с тем, кто о них сообщает; и, наконец, тех, кто занимается любовью, и того, кто о них сообщает, с Камю, который об этом пишет. Даже четыре: ведь нам без них всех грустно.)
Нет, не грустно, мы просто проголодались. Пожилой зеленщик в фартуке как раз убирает товар с прилавка. Quattro pomodori? – переспрашивает он тебя, улыбаясь. – Qua bene! Ciao! От денег он решительно отказывается.
6.
Мы едем ранним вечером по узкому шоссе вдоль моря, едем настолько медленно, что нас обгоняют даже мопеды. С одной стороны благоухают пинии, за которыми солнце пропекает плоть моря. С другой тянется вдоль дороги череда кемпингов, бунгало и ресторанов. Отодвинув сиденье как можно дальше, ты закинула ноги на приборную панель, на носу у тебя большие солнечные очки, твои волосы теребит ветер. Шарлотта Генсбур исполняет свой хит Heaven Can Wait, ставший неофициальным гимном нашего путешествия, а ты время от времени ей подпеваешь. Мы едем все вперед и вперед, оттягивая тот момент, когда мы остановимся на ночлег, надеясь, что именно там, впереди, нас ждет что-то особенное, хотя, конечно, мы и понятия не имеем, чего именно мы ждем. Просто подайте нам, пожалуйста, что-то особенное. Heaven can wait.
Мы оказываемся в кемпинге, где стояночные места отделены друг от друга цветущими рододендровыми кустами. Мы выбираем маленький участок треугольной формы, вклинившийся между двумя дорожками. Ты готовишь ужин, а я ставлю палатку.
И цикады стрекочут на полную громкость.
После ужина я беру тебя за руку. На дорожках кемпинга зажигаются фонари, и мы идем по цветущему райскому городу и смотрим на это Божье творение. Здесь в прямоугольнике света, расщепленном стеблями травы, пожилая супружеская пара играет в карты за маленьким раскладным столиком, а под стулом пыхтит белая собачонка, высунув розовый язычок. Аллилуйя. Здесь многочисленная итальянская семья садится ужинать: дородная женщина раскладывает из огромного блюда макароны по тарелкам, ее поджарый муж откупоривает бутылку белого вина, а дети с громкими криками со всех сторон сбегаются к столу. Аллилуйя. Здесь тоже собираются ужинать, но пока только готовят гриль; загорелый юноша натирает куски мяса оливковым маслом, а за освещенными окнами дома на колесах мелькают силуэты двух девушек, которые, судя по всему, только что вернулись с моря и потому встряхивают мокрыми волосами. Аллилуйя. Здесь читают – вместе, но каждый свою книгу; лысый мужчина в очках поднимает глаза и приветствует нас кивком, женщина в цветастом платье одаривает нас дружелюбным взглядом. Аллилуйя. Здесь припаркован автодом с австрийскими номерами, и – что за чудо – из-за освещенного окошка со сборчатой занавеской и впрямь доносится приглушенный “Реквием” Моцарта; мы ненадолго останавливаемся и прислушиваемся к хору, восклицающему Rex!, – восклицание посреди этого средиземноморского вечера совершенно неуместное, но все же абсолютно убедительное. Аллилуйя.
Один из них был готов зарыдать, но другая бы этого не поняла.
7.
Цветы рододендрона на ночь слегка закрываются, а вот мы друг от друга нет.
Мы сидим в машине и слушаем Филипа Гласса. Луна в лобовом стекле взбирается по небу. Я беру твою ладонь, изучаю твои пальцы, фаланга за фалангой, нащупываю сухожилия и косточки под кожей. Как много времени потребовалось природе, чтобы из доисторического плавника возникло крыло, из крыла – звериная лапа, а из лапы – человеческая рука, и теперь это твоя рука. Ну, это так, к слову. И вот я целую твою ладонь, кусаю твои костяшки, провожу языком по тому, что осталось от перепонок между пальцами, ведь и ты, любимая, ты тоже родом из моря. Ты маленькая морская вреднючка, потому что пытаешься схватить меня за язык, но у тебя не получается, и ты пальцем изнутри оттягиваешь мне щеку. Но этого, естественно, делать нельзя, нельзя оттягивать мужчинам щеки, и в наказание я снимаю с тебя майку – в темноте рядом с полной луной загораются два полумесяца белого лифчика и стремительно растут, пока я торопливо стягиваю его с тебя.
Обычно мы вонзаемся друг в друга, как пара вампиров: ты наклоняешься к моей шее и прокусываешь артерию, я делаю то же самое, и мы вгрызаемся так до тех пор, пока не выпиваем друг друга до дна. Но в этот вечер мы иначе видим свои тела, видим в них то, чем они действительно являются на глубинном клеточном уровне – воплощением совершенно иной истины, которая не имеет с нами ничего общего.
Мы еще какое-то время возимся в машине, а потом все-таки перебираемся в палатку. Наши тела покрыты потной пленкой, как светочувствительной эмульсией, мы скользим друг по другу, как две половинки консервированного персика, который разрезали на конвейере, чтобы извлечь косточку. Любовь моя, так кто же мы? Всего лишь мужчина и женщина, обманутые в своих физических чаяниях и метафизических надеждах. Мы продолжаем тискать и искать друг друга. Обыскиваем каждый уголок наших тел, заглядываем повсюду языком, облизываем друг друга, чтобы выразить то чувство, которое можно разделить и которым нельзя поделиться, пытаемся найти ту самую косточку, которую, словно потерянный шем[45], мы снова поместили бы в свою сердцевину и молниеносно обтянули бы гладкими мышцами. Мне вдруг кажется, что я действительно чувствую эту вожделенную косточку, она как будто провалилась в тебе на самое дно, туда, где срастаются вагинальные мышцы, но я не знаю, как ее оттуда вытащить, поэтому просто долблю по ней, как
