заточении держит, – заявил тот.
Раздался звук разбиваемой тарелки, отчего все вздрогнули, а Калашник пришел в чувство. Это «Анна» швырнула с силой тарелку на пол.
Кабанов и майор подхватили генерала под руки и отвели его на место, где тот сидел до выходки с пистолетом. Оба призывали его, точно малого ребенка, успокоиться.
– Не держит он девку в пленницах, – объяснял заботливо Кабанов. – Здесь другой случай… Хочешь, забери ее себе, Матвей Петрович! – И он подмигнул бледному Воскобойникову.
На звук бьющейся тарелки в комнату заглянула балерина с глазами, круглыми от испуга.
– А мне что делать? – спросила она, поняв по поведению гостей, что ссора улажена.
– Танцуй! – махнул ей рукой майор.
Балерина исчезла на мгновение и вернулась с маленьким магнитофоном. Включила музыку и поставила его на стул, туда, где пятью минутами раньше сидел аккордеонист, убежавший, к несчастью, без гонорара.
Воскобойников, не в силах больше терпеть подобное, поднялся из-за стола и выбежал вон из комнаты.
– Куда он? – поинтересовался генерал, не глядя на танцующую балерину, пытающуюся на малом пространстве повторить заученные па.
– Куда? – переспросил Мордаев, вытирая бумажными салфетками с лица остатки пищи. И позволил себе шутку: – Скорую вызывать!.. Ты такого шороху навел, Матвей Петрович! Еще немного – и мозги его были бы на стене!
Кабанов, чувствуя себя крайне неловко за случившееся перед школьным другом, подумал, что надо как-то закруглять застолье, и чем скорее, тем лучше.
[8]
Кончились праздники, начались трудовые будни, как было сказано в одном старом прекрасном фильме.
Сослуживцы Воскобойникова без потерь в составе явились на работу. Пришел и исчезнувший в день предновогоднего застолья Мызников, доставивший всем столько волнений (помнилось открытое настежь окно в туалете и болтающийся шарф на раме). Он появился у себя в отделе трезвый, гладко выбритый, но с заметно посеревшим лицом – вероятно, какая-то болезнь, еще не известная ему самому, начала свою разрушительную работу. А может, он уже догадывался о том, что болен… Но не принято говорить товарищу при встрече: как ты плохо выглядишь! Принято говорить наоборот.
В местах для перекуров все оживленно делились впечатлениями от прошедших праздников, утверждали, что страшно устали, но время провели замечательно, кто на лыжах в Альпах, кто на берегу океана в теплых широтах, кто на подмосковной даче. Иногда к рассказам приплетались небылицы, дабы добавить красочности к однообразию событий (поди проверь, как там было в Альпах!), делалось это с желанием выглядеть в глазах собеседника более удачливым человеком, чем тот; хотя, быть может, немалую часть времени и те и другие маялись от скуки.
Воскобойников, наоборот, отмалчивался. Решил не рассказывать, как он провел праздники и что ему пришлось пережить за эти дни. Он твердо знал, что не следует расширять круг людей, знающих об «Анне» и о том, что последовало за ее появлением в его доме. Круг этот и без того был достаточно обширен. В день нашествия женщин два или три телеканала показали в новостных программах сюжеты об этом событии; к счастью, в каком из домов происходила эта драма, прозвучало невнятно, и те из сослуживцев Воскобойникова, кто по случайности видел их (новости), не связали это безумие в подъезде с его фигурой. Чтобы избежать расспросов, как он провел праздники, Воскобойников, явившись на работу, тут же засел за недоделанный отчет для начальства.
Уходя из дома, Воскобойников закрыл входную дверь на второй замок, что обычно делал редко. Тем самым хотел застраховать себя от каких-либо новых неожиданностей, связанных с поведением «Анны». Перед уходом он велел ей переодеться: снять платье и надеть юбку и кофту, привезенные от сестры. При этом он отвернулся, чтобы не видеть, как она переодевается. И поймал себя на мысли, что поступи он так раньше, то непременно счел бы свой поступок нелепым. Глупо, сказал бы он себе, отворачиваться от шкафа, от стула или от любого другого предмета… Когда «Анна» переоделась и предстала перед ним для обозрения, он нашел, что она выглядит неплохо, менее легкомысленно, чем прежде, и что вещи сестры, как он и предполагал, оказались ей впору и к лицу.
Прежде чем покинуть квартиру, он предупредил «Анну» (а говорил он с нею строго, точно с непослушным ребенком), что закрывает дверь на второй замок и что без ключа она ее не откроет и не сможет впустить посторонних, как это случилось ранее. И все же, сидя над бумагами за своим рабочим столом, он нет-нет, да и вспоминал об «Анне», думая о ней, как о живом существе: что она делает, чем занимается в его отсутствие? Надеюсь, спички она не станет искать и пожар не устроит, успокоил себя Воскобойников. Тут он вспомнил о дарителе. Поиски его в связи с последними событиями как-то отошли на второй план. Желания найти его поубавилось. Что это, в конце концов, изменит? А времени и сил потребует немало.
В обеденный перерыв сослуживцы Воскобойникова отправились в соседнее кафе, где частенько обедали и считали его своим. Звали и Воскобойникова, но тот отказался, сославшись на занятость и желая избежать расспросов о том, как он провел праздничные дни.
Воскобойников сделал себе чай. Достал из запасов в шкафу пачку печенья. За чаепитием его застал телефонный звонок. Звонил Кабанов. Долго извинялся за то, что привел непрошеных гостей.
– Сам понимаешь, – стал объяснять он, – выпили в тот день с генералом, а он и говорит: хочу увидеть ту, из-за которой столько шума было, ОМОН и прочее. Я не мог ему отказать. Если бы твоя резиновая подруга не открыла нам дверь, ничего бы не было…
– Она мне не подруга, – буркнул Воскобойников.
– Без разницы. А насчет выходки с пистолетом… Будем считать это неудачной шуткой.
– Ничего себе, блин, шутки!
– Брось, Скоба! Ты очень впечатлительный… Ну хочешь в качестве компенсации десять бутылок виски?
– Зачем мне? Да еще в таком количестве, – отказался Воскобойников и подумал: хорошо хоть не пристрелили!
– Я знаю, что у тебя сейчас в голове, – заявил Кабанов. – Не следует плохо думать о нашей милиции. Тем более, в твоем деле есть некоторые подвижки… Ну об этом в другой раз. Пока!
Звонок Кабанова, его извинения не улучшили настроение Воскобойникова. На душе по-прежнему было тревожно и тоскливо, словно единственное окно, через которое проникал свет, завесили темной тряпкой. Ему не давала покоя мысль: а если Калашник все-таки спустил бы тогда курок? Как повели бы себя в дальнейшем персонажи этого сборища? И воображение нарисовало ему следующую картину: Кабанов встает из-за стола, идет в спальню нетвердой походкой, откинув одеяло, срывает с постели простыню, и майор, на пару
