сосредоточено на гостье, чья бесцеремонность пришлась ей не по вкусу, в ответ на обращение Воскобойникова послушно кивнула.
Подобное послушание показалось Тане забавным.
– Какое единение душ! Прямо Шеридан! «Голубок и горлица никогда не ссорятся…» Где же флейта и арфа? – ерничала Шультайс, показывая свою образованность.
– В соседней комнате, – ответил Воскобойников, принимая удар. Он все еще стоял в дубленке и шапке и не спешил раздеваться.
– Не думала, что у тебя столь непритязательный вкус, – продолжала цеплять его Таня, светлая, сияющая, пахнущая дорогими духами. – Мне казалось, тебя тянет к утонченным женщинам, а тут… – Она вновь обошла «Анну» по кругу. – Как говорил один «новый русский», выходя из Эрмитажа: чистенько, но бедненько! – Шультайс торжествовала. Ее ревнивое чувство было удовлетворено: она лучше нынешней избранницы Воскобойникова. И Таня не жалела красок, чтобы подчеркнуть свое превосходство. – Я так долго обманывалась на твой счет!.. Что ж, каждый выбирает по себе. Я думаю, ты и твоя подруга будете прекрасно смотреться где-нибудь на пляже в Мариуполе. А вот в Париж ее лучше не вывозить…
– Таня, – сказал Воскобойников, – откуда в тебе столько желчи ко мне? А ведь я любил тебя, и ты любила… Я часто задаюсь вопросом: куда все это ушло?
Таня не была настроена на лирические воспоминания.
– Ты сдулся… как воздушный шар, – сухо объяснила она, твердо веря, что так оно и случилось.
– А он? – спросил Воскобойников, имея в виду нового мужа Тани. – Еще не сдулся?
Шультайс победно усмехнулась.
– Он не сдуется. Не та порода!
«Анна», внимательно слушавшая разговор бывших супругов, неожиданно подняла вверх правую ладонь, словно призывая к тишине. Оба замолчали, привлеченные этим жестом. Таня – с усмешкой на лице, Воскобойников – с напряженностью во взоре: что там еще такое?
«Анна» ушла в комнату и тут же вернулась, держа в руках стакан с водой – Воскобойников пил перед этим из него минеральную воду, не допил и оставил на столе. Она приблизилась к Тане и резко плеснула воду ей в лицо, обмочив, кроме лица, и белый мех шапки.
У Тани, не ожидавшей подобного поступка, округлились глаза и по-детски открылся рот. Капли стекали по ее лицу, утратившему как-то сразу сияние и победоносный вид.
– Зачем ты так? – сказал Воскобойников, обращаясь к «Анне», не одобряя ее поведение.
Та повернулась и ушла в гостиную.
– Публичная девка! – бросила ей вслед Таня.
Хотела еще что-то сказать, теперь уже бывшему мужу, но отказалась от этого: не поймет, раз с такой связался! Но уйти просто так, без «выстрела» под занавес, Таня не могла, это было не в ее натуре. И тут она вспомнила о ключах, которые всё это время держала в руке. Таня театрально швырнула их на пол – ключи, звякнув, укатились по паркету в коридор, с глаз долой, будто улетели в небытие, – и с гордо поднятой головой, точно одержавшая победу героиня пьесы, не утирая мокрого лица, вышла за дверь, в который раз уже согревая себя мыслью, что поступила весьма разумно, расставшись с Воскобойниковым.
[7]
Посмотрев с утра внимательно на «Анну» и помня замечание своей «бывшей», сделанное ею накануне, Воскобойников сказал:
– Надо бы тебя переодеть, права Татьяна. А то привезли тебя в летнем платье, а сейчас – зима. Будешь ходить как приличные люди.
Тряпок Шультайс в доме не осталось, да они и вряд ли бы подошли – Таня была выше «Анны» на голову. И Воскобойников поехал к сестре. Та ростом и размерами была близка к «Анне».
В доме у сестры его усадили обедать. Сестра похвасталась, что приготовила чудесный борщ. Вся семья (муж и две девочки) уже сидела за столом и в ожидании борща постукивала ложками. Пришлось и Воскобойникову сесть за стол, и он это сделал с радостью, потому что уже несколько дней не ел первое. Борщ действительно оказался хорош, и он попросил добавку. Муж сестры намекнул, что хорошо бы по рюмке, но Воскобойников отказался, и тот, встретив выразительный взгляд жены, не стал настаивать.
С сестрой удалось поговорить много позже: то племянницы лезли со своими разговорами и просили поиграть с ними, то муж ее жаждал побеседовать с Воскобойниковым на тему предстоящих выборов, желая выяснить, за кого он собирается голосовать. Ни за кого, признался Воскобойников и отделался знаменитой репликой Чапаева из одноименного фильма: «Я за Интернационал!» Чем, надо признать, не порадовал свояка, любившего во всем ясность. Наконец оставшись с сестрой наедине, на кухне, где она домывала посуду, Воскобойников смог приступить к главной теме своего визита. Нет ли у тебя каких-либо ненужных вещей из твоего гардероба, спросил он, какого-нибудь «секонд-хенда», хочу помочь одной нуждающейся женщине. Сестра, к счастью, не стала спрашивать, кого он хочет облагодетельствовать и зачем, ушла в спальню и вскоре принесла оттуда кофточку темно-розового цвета, темную юбку и шерстяное нарядное платье. Показав это брату, сложила все это в пластиковый пакет и поставила перед ним на пол. Воскобойников был счастлив: теперь он оденет «Анну» по сезону, и она не будет выглядеть легкомысленно.
Воскобойников вернулся домой и, подойдя к двери, с удивлением услышал в своей квартире разухабистую цыганскую музыку. И это был не радиоприемник. Трясущейся рукой он открыл дверь и понял, что в квартире дым коромыслом. Вешалка была полна чужих шуб и пальто. Там даже висела одна милицейская шинель. Что это за люди и как они попали к нему в дом? Да еще в его отсутствие? Позже выяснится, что это «Анна» открыла дверь непрошеным гостям. Музыка и пение доносились из гостиной. Судя по исполнению, играли виртуозы.
В коридоре Воскобойников увидел не знакомого ему скучающего человека в смокинге, с бабочкой на шее, сидевшего на стуле с аккордеоном. Он не музицировал. Цыганщину играл кто-то другой.
– Что вы здесь делаете? – спросил у него Воскобойников.
– Жду, – последовал ответ.
– Чего?
– Своей очереди. Когда генерал пригласит…
– Какой генерал?
– Генерал милиции Калашник. Матвей Петрович.
Дальше в коридоре Воскобойников увидел балерину в белой пачке, с миловидным лицом. Девушка, приоткрыв дверь в ванную комнату и держась за ее верх, разминалась, поднимая вверх то одну, то другую ногу.
– А вы что? – спросил он.
– Тоже жду.
– Чего?
– Когда позовет генерал. Меня пригласили исполнить па-де-де из балета Минкуса.
– Какой к черту Минкус! Это мой дом! А я никого не приглашал! – У Воскобойникова даже голос сел от возмущения. Он шагнул в гостиную.
Там он застал такую картину. За столом сидела веселая компания: хорошо пьяный Кабанов и три не знакомых ему человека, таких же пьяных, один из них был в
