надежный остров в этих волнах.
И все-таки ей было неприятно, например, что затихает общий веселый разговор, когда она входит в курилку. Или что Нина Вербицкая едва кивает ей при встрече, да и то не всегда. Наверное, давно следовало поговорить обо всем этом с хитрованцами, да хотя бы с одной Ниной – Аля чувствовала, что та больше всех других определяет отношение к ней. Но какая-то упрямая гордость не позволяла ей это сделать. В конце концов, почему она должна что-то кому-то объяснять? Она пришла сюда играть, и будет играть – а до остального ей дела нет!
Наверное, искренность этого стремления была так очевидна, что вскоре ее ощутили и актеры. Аля заметила, что те из них, что были заняты в «Сонечке и Казанове», стали относиться к ней гораздо теплее: болтали о каких-то приятных мелочах, рассказывали житейские истории, а Стасик Тарасов даже приглашал время от времени в кафе, недавно открытое в театральном флигеле.
Правда, Нина по-прежнему была холодна, но, в конце концов, это ее дело.
После того как Карталов совершенно переменил сценическое решение спектакля, все изменилось в Алиной жизни. Репетиции снова превратились для нее в праздник, сердце у нее счастливо билось, уже когда она поднималась по ступенькам на театральное крыльцо.
Конечно, это не значило, что все теперь шло как по маслу. Даже наоборот: стали вылезать те огрехи, которые почему-то оставались скрытыми прежде, несмотря на множество этюдов и несколько спектаклей, в которых она играла, – например недостатки речи. Карталов сердился, говорил, что у нее плохо поставлено дыхание, а дикция просто отвратительная.
Но это было то, над чем можно было работать – а работать Аля умела. И она занималась дикцией так, как будто только что поступила на первый курс, и специально ходила к гитисовскому педагогу, и договорилась о занятиях дыханием в консерватории, заплатив за них все деньги, отложенные за последний месяц работы в «Терре»…
Во всем этом было какое-то здоровое начало, исключающее уныние и отчаяние, и это было для нее главным.
И наконец началась настоящая весна! Снег растаял мгновенно, просто в одну мартовскую ночь – как не было его. Аля давно уже заметила, что в последние несколько лет весенние оттаявшие улицы Москвы сразу становятся чистыми и прекрасными, как новорожденные. Не то что раньше, когда весной казалось, что трупы вот-вот начнут вытаивать посреди загаженных улиц и дворов.
А теперь переулки Хитровки сияли в ясном весеннем воздухе, блестели луковки церквей, неожиданно выглядывая из-за каждого кулижского поворота, и Москва, на которую Аля смотрела с театрального крыльца, улыбалась ей с ободряющей лаской.
В этот сияющий день она забежала в театр ровно на пять минут, чтобы забрать какой-то потрясающий грим, привезенный из Парижа. Грим предложила купить Наташа Прянишникова, маленькая прелестная актриса, игравшая Сонечку. Але была приятна даже не покупка, а само предложение, так доброжелательно высказанное ею. К тому же Наташа позвонила домой – значит, вспомнила о ней почему-то, и голос по телефону звучал тепло.
Вечером Аля должна была встретиться с Ромой – впервые не в «Терре», не во время работы. Он просил об этой встрече, и она понимала, что надо наконец объясниться. Правда, она по-прежнему не была уверена, что сама знает, чего хочет, но это не значило, что надо до бесконечности держать его в подвешенном состоянии.
– Алечка, тебе письмо тут оставили, – окликнула ее вахтерша тетя Дуся, сидевшая за стеклянной стеной у входа.
– Мне – письмо? – удивилась Аля. – Кто мне мог письмо оставить?
– Не знаю, – хитро улыбнулась тетя Дуся. – Вчера, наверно, принесли, я сегодня подменилась. Да мало ль кто, дело молодое!..
Аля распечатала длинный конверт с прозрачным окошечком, развернула письмо. Оно было отпечатано на компьютере и не подписано. Аля читала строчку за строчкой и чувствовала, что в глазах у нее темнеет от гнева и отвращения.
Это была обыкновенная анонимка – грязная, мерзкая, из тех, о которых она только в книжках читала, не веря, что они бывают наяву. Совершенно непонятна была цель этого послания: зачем посылать ей анонимку на нее же? Впрочем, скорее всего цель была проста, как всякая подлость: отравить жизнь получателю, заставить на всех смотреть с подозрением.
Из послания следовало: всему театру известно, что Девятаева еще до ГИТИСа была любовницей Карталова, и это единственная причина, по которой он взял ее сначала в институт, потом в свой театр, а теперь не выгоняет, несмотря на ее полную бездарность. Далее были изложены такие мерзкие подробности, от которых у Али просто щеки запылали, хотя ее трудно было смутить чем бы то ни было.
Забыв о цели своего прихода, она медленно вышла на крыльцо, держа в руках развернутое письмо, как змею, словно не зная, что с ним делать. Следовало признать, что цель автора была достигнута: на душе у нее было отвратительно, хотя во всем этом послании не содержалось ни слова правды.
К тому же Аля действительно думала о том, кто мог это сделать.
«Неужели Наташка? – мелькало в голове. – И вызвала меня сегодня специально… Грим этот предложила – с чего вдруг именно мне, что у нее, подруг нету? Или Вербицкая – то-то она еле здоровается!»
Особенно гадко было все то, что анонимщик писал об Алиных разговорах с Карталовым в его кабинете. Аля больше всего любила эти разговоры. Когда у Павла Матвеевича было время, они засиживались допоздна, не наблюдая часов не хуже влюбленных. Он рассказывал о Цветаевой, вслух читал ее дневники девятнадцатого года, и Аля начинала понимать то, чего не могла понять, оставаясь наедине с книгой. Или Коктебель вспоминали, и ей казалось, что Карталов вспоминает его таким, каким видела Цветаева, – как будто не прошли бесконечные годы, как будто она еще могла туда приехать…
И обо всем этом – гнусные строчки с тщательно замазанными опечатками!
Оттого что она попалась на эту удочку, настроение у Али испортилось окончательно. Она просто убить была готова того, кто заставил ее погрузиться в такую мерзость! Да что там «того» – она бог знает что готова была наговорить сейчас каждому, кто просто посмотрел бы на нее косо!
Как нарочно, главная из «кососмотрящих» – рыжеволосая Нина Вербицкая – выросла перед нею, словно из-под асфальта. Аля спускалась с крыльца, Нина поднималась – и они едва не столкнулись лбами на ступеньках. Меньше всего Аля ожидала ее увидеть, поэтому при виде Нины почувствовала, что теряет над собою всякий контроль.
Глаза у нее сузились, щеки запылали еще жарче, и, протягивая письмо,
