этом спрашивать?
– А я вот тому и завидую, что тебе, кроме театра, ничего не надо! – с неожиданной горячностью воскликнула Нина. – Я все присматривалась к тебе, присматривалась… Никого у тебя нет, нигде ты не бываешь, это с твоей-то внешностью. Илью Святых бросила – это ведь ты его бросила? И ничего! Одержимая ты, что ли? Или обманов жизненных не боишься? А я вот…
Она махнула рукой и вдруг заплакала. Это было так неожиданно, что Аля растерянно смотрела на нее, не находя слов. Нина сидела на стуле, как бабочка на цветке. Это сходство еще усиливалось оттого, что на ней была широкая, отделанная каким-то серебристым мехом накидка «солнце», похожая теперь, когда Нина плакала, на опавшие крылья.
Аля чувствовала, что сама сейчас заплачет от жалости к ней. Но что можно сказать – вот так, не зная? Бормотать слова утешения – но к чему они должны относиться?
– Ты… из-за театра плачешь? – наконец спросила Аля. – Не получается что-нибудь?
Нина покачала головой, потом всхлипнула последний раз, достала из кармана смятый бумажный платочек, вытерла глаза.
– Видишь, – сказала она, – у тебя первая мысль: из-за театра… А у меня жизнь трещит-ломается – вон, как лед на реке. – Заметив расстроенный Алин взгляд, она добавила: – Да ладно, ты не переживай так. Не о чем! Я же говорю: обычный театральный обман, многие так влипают. На сцене он Ромео, а в жизни…
Тут только Аля догадалась, что причина Нининых слез – ее муж. Ей действительно в голову это не приходило, меньше всего она могла думать, что та плачет из-за мужчины!
– Извини. – Аля даже покраснела. – Я просто не поняла…
– И хорошо, что не поняла. Ну, Гришка, конечно, Ромео обожаемый. Это же наш давний спектакль, ты знаешь? На третьем курсе еще…
Наконец Аля поняла, о каком театральном обмане говорит Нина! Конечно, это был едва ли не самый распространенный из множества обманов, и связан он был с тем, что актеры влюблялись друг в друга только потому, что сживались с ролью. Джульетта влюблялась в Ромео…
Но Аля и предположить не могла, что это произошло с Ниной – так наивно, так просто!..
– Что ты так на меня смотришь? – заметила та ее удивленный взгляд. – Не похожа я на дурочку с иллюзиями?
– Не похожа, – согласилась Аля.
– А вот, выходит, дурочка и есть, – усмехнулась Нина. – Интересно, в который раз наступают на эти грабли? С шекспировских времен, наверно.
«А может, и нельзя на них не наступать? – вдруг подумала Аля. – И в тысячный раз надо наступать, а иначе зачем играть Джульетту?»
Но это было слишком жестоко по отношению к Нине, и она промолчала.
– Что же у вас произошло? – осторожно спросила Аля.
Она не стала бы спрашивать, если бы не почувствовала, что Нина ждет ее вопроса. Как-то незримо сблизили их эти недолгие минуты – сначала на крыльце театра, потом в кафе на Солянке. Все сблизило: и промытость весеннего воздуха, и даже письмо в узком конверте…
– Я просто все выдумала, – сказала Нина. – Выдумала его, выдумала любовь. А ничего не было, вот и все. Думаешь, легко обнаружить, что выдумал свою жизнь? – Аля молчала, и она продолжала: – Я теперь понимаю, что он, может, и не виноват ни в чем. Он ведь даже не старался, даже вид не делал, что любит. На сцене только, но зато как! Я же сама актриса – и поверить не могла, что это он только изображает. Как целовал, как в глаза смотрел… А спектакль мы часто играли – вот мне и хватило. Даже не замечала, что там в промежутках происходит. Ну, ночами, конечно… Но я ведь женщина вполне даже ничего, почему же ему не попользоваться? Вот и получилось: спектакль да ночи.
– И давно ты это поняла?
Заметив, что Нина судорожно пытается отпить из уже пустого бокала, Аля перелила ей свое нетронутое вино.
– Не знаю… Я вот тебе все это говорю, а сама и теперь не верю… Не верю, что все так просто!
– Он что, изменил тебе?
– Может, и изменил, – пожала плечами Нина. – Но я, знаешь, как-то об этом не очень переживала бы, если б чувствовала, что он меня любит. Что тогда измена! Да знаю, знаю, что так нельзя – ну и что? Вот честное слово, поверь: плевать бы мне на измену, если бы… Но он ведь смотрит на меня, как на дерево, ты понимаешь? Вот же что страшно! Грубость какая-то невыносимая в нем, ничего во мне ему не нужно – ни понимание, ни любовь, ничего. Как будто не артист он, а слесарь с завода. Я с ним живу и знаю: он последний, кому я могу поплакаться, да вообще – хоть рассказать о чем-нибудь, сочувствия какого-то ожидать. Плечами только пожмет: твои проблемы. Придешь после «Бесприданницы», ночь ведь уснуть не можешь – такой спектакль. А он к стенке отвернется и храпит. Если вообще дома ночует. Хоть бы раз спросил: что я, как… Как он на сцене так преображается, ума не приложу. Большой талант! – горько закончила она и тут же добавила: – Я непонятно, наверно, говорю, тебе надуманным кажется…
Нина и в самом деле говорила сбивчиво, торопливо, но Аля понимала каждое ее слово. Вернее, она понимала чувства, которые стояли за словами, – одиночество, беспомощность перед грубостью жизни, разочарование в мужчине… Все это вовсе не казалось ей надуманным, наоборот: самым главным.
– Что же ты будешь делать? – спросила она – опять только затем, чтобы что-нибудь спросить.
– Не знаю, – пожала плечами Нина. – А что тут сделаешь? Разойдемся все-таки, наверное, рано или поздно. Все равно это не жизнь. А вместо этого что? Я потому и говорю, что тебе завидую: тебе, по-моему, театра вместо всего хватает… А знаешь, – вдруг вспомнила она, – ведь Карталов с самого начала знал, что у нас с Гришкой ничего не получится!
– Почему ты решила? – удивилась Аля. – Он тебе сказал?
– Ну что ты, как такое скажешь! Тем более он – он же вообще мало что говорит. Я почувствовала, только тогда не поняла, почему… Он, понимаешь, как будто не замечал, что мы поженились. Как будто все осталось по-прежнему. Я тогда голову ломала: что это значит? Ну, знаешь, как вот глаза отводят, когда чего-то замечать не хотят – так и он от нас как будто глаза отводил. Особенно от Гриши – его вообще в виду не имел. Я только теперь поняла, в чем дело…
– Все-таки зря он тебе сразу не объяснил, – сказала Аля.
– А то
