рискнуть. Она повертела в руке бокал, вино плеснуло по стенке. Какое-то время она молчала, глядя, как по лондонскому небу летит вертолет – луч красно-белого света.
– Два года назад, когда Стефан уехал в Бейрут, люди часто спрашивали, как я без него, и я рассказывала им глупую японскую сказку…
– Какую?
– О Танабата, фестивале звезд. Никогда не слышал? Орихимэ, дочь Небесного короля, ткала полотно на берегу Млечного пути, могучей реки. Она встретила Хикобоси, волопаса, жившего на другой стороне, они полюбили друг друга и поженились. Но она перестала ткать для отца, и он в гневе разлучил влюбленных, разделив их по обе стороны Млечного пути… пока, тронутый горем дочери, не разрешил им встречаться в седьмой день седьмого месяца. В первый раз они не смогли встретиться, потому что не было моста. Орихимэ плакала так горько, что стая сорок слетелась к ней и построила мост из своих крыльев. Говорят, что, если на Танабата идет дождь, сороки не могут прилететь и влюбленным приходится ждать следующего года. Так что я улыбалась и отвечала: я жду сорок. – Она сделала большой глоток. – Отвратительно, правда?
Я хотел возразить, но она добавила:
– Особенно теперь, когда мне кажется, что никакие сороки мне больше не нужны.
Все эти птичьи метафоры стали самым большим откровением Евы о ее отношениях со Стефаном. Может быть, раскрыться ее побудило смешивание множества напитков на протяжении вечера, но было что-то еще, чего я раньше не замечал. Тихая грусть. Что, спросил я осторожно, она имела в виду?
– Иногда трудно представить, но так было не всегда… Мы со Стефаном жили в Лондоне, и мы были счастливы, – она сказала это так просто, будто ей больше нечего было добавить и каждое слово само в себе содержало все. – А потом он потерял работу и после долгих мучений нашел вот эту. Контракт на полгода, ну, это казалось полнейшей ерундой, правда. А потом его продлили. И еще. И еще. Он должен был вернуться в конце этого года, но несколько месяцев назад позвонил… и опять все та же история. Он сказал, что пусть мы этого не хотели и не планировали, но учитывая, что все так, как есть, и здесь работу журналиста не найдешь, у него нет особенного выбора. Но ему придется остаться еще на полгода. Меня спрашивают, почему бы мне не переехать в Бейрут, но как я могу это планировать, когда вся наша жизнь свелась к шестимесячным контрактам, словно это какой-то нелепый план погашения?
– А ты не хочешь переехать в Бейрут?
Она пожала плечами.
– Я люблю посещать незнакомые города, но моя жизнь – здесь.
– А его? – спросил я.
– Тоже здесь… во всяком случае, так было раньше. Теперь – и это понятно – я не уверена… – Ее бокал опустел, но она продолжала держать его в руке, не замечая этого. – Прежде чем уехать в первый раз, он обещал каждую неделю посылать мне напоминание, что время движется…
Я сказал, что видел лилии и что они прекрасны.
– Сначала это казалось мне романтичным, но теперь мучает еще больше – как отметки на стене тюрьмы.
Я попытался найти подходящие слова и не смог. Она ждала моего гнева? Или сочувствия? Я знаю, что значит быть оставленным.
– Понимаю, – нерешительно пробормотал я наконец, – это нелегко.
– Да, – ответила она. – Но не по тем причинам, о которых ты думаешь.
Ее лицо мгновенно изменилось. Тихая грусть исчезла, сменилась настороженностью. Она поднялась на ноги так резко, будто ее стул был чем-то опорочен, и подошла к окну. В зеленом платье она напоминала тонкий листок. Тихо сказала, словно сама себе:
– Не только по тем причинам, о которых ты думаешь.
– Есть что-то еще? – я не смог сказать «кто-то».
Я не видел ее лица, но ее голос был слабым и напряженным.
– Я не знаю… – внезапно рассердившись на себя, она резко повернулась, – нет, так сказать я не имею права… – Она мерила шагами мою студию, ей негде было спрятаться, укрыться. – Как же я старалась, Нем… Я всех избегала, не ходила ни на какие встречи, ну… знаешь японскую пословицу – сожги свой дом, чтобы мыши не завелись… я делала все возможное, лишь бы не попасть в ситуацию, когда… ну, что-нибудь может случиться… – Она остановилась и рассмеялась. – Однажды я даже отказалась встретиться с Сантану.
Я пытался представить себе лицо человека, который мог появиться в ее жизни, но оно оставалось туманным.
– Я сидела дома все выходные, все праздники, когда не могла уехать и увидеться со Стефаном. Не встречалась с друзьями… хотя мне и встречаться-то было не с кем. Кому нужна зануда, которая постоянно говорит о том, кого здесь даже нет? В конце концов я стала работать сверхурочно, лишь бы чем-то себя занять, и тут к нам устроилась Тамсин.
Она взглянула на меня, словно пытаясь понять, как я отреагирую на упоминание этого имени.
– Мы быстро подружились… она недавно переехала из Корнуолла и почти никого здесь не знала. Она меня подбивала… на всякие глупости, ее приводила в восторг даже прогулка по рынку Портобелло. Думаю, она и вернула мне интерес к Лондону. Город, в котором я прожила почти всю свою жизнь, стал новым местом. Я снова начала чувствовать себя живой. Медленно, как и ты, мы стали открывать для себя новые места: то скамейку, то кафе, то бар. Мы… сблизились. Это было как спасательный круг…
Лондон может быть самым одиноким городом в мире.
Ева вновь опустилась на стул, ее лицо было бледным от усталости. На этот раз я слегка коснулся ее плеча.
Она повернулась ко мне:
– Нем, я не знаю, понял ли ты…
– Не надо объяснять.
В ее глазах было все.
После того как она ушла, я еще долго сидел за столом, во внезапной пустоте комнаты.
Все, что осталось – тончайший аромат ее духов. Было поздно, но сон казался дальше, чем рассвет. Я вылил остатки вина в свой бокал, наполнил его до краев. Откинувшись на стуле, дал тишине меня успокоить.
Она сказала – сблизились. Сблизились. Слово повисло между нами, как снежинка, безо всяких объяснений. Теперь оно лежало у меня на руке, податливое.
Тамсин часто приходила к ней, сказала она. Проводила в ее квартире долгие вечера, полные домашних суши, сакэ и смеха. Иногда ей было слишком поздно ехать домой, в квартиру в Тафнелл-парке, которую она снимала с кем-то пополам. Они смотрели фильмы, засиживались допоздна и болтали. Это вышло, сказала Ева, так просто.
Мне
