как на воде мерцали солнечные зайчики. От них рябило в глазах.
— Блинцы покидаем? — спросил Замков. — Не забыл, как в детстве…
— Давай…
Я долго выбирал плоский камень, потом нашел похожий на женский берет серого цвета с голубой и синей жилкой в центре. Я покидал его в руке, примерился и швырнул, стараясь, чтобы голыш пошел скользом. Три круга разошлись по поверхности воды.
— Раз… два… три… — сосчитал Замков. — Маловато, старик… Смотри, как надо…
Семь кругов!
— Между прочим, ты Ену Липову знаешь?
— Ну, — ответил я. — На курс старше училась…
Было неудобно за комнатку, хотя раньше она мне нравилась. Но сегодня я вдруг заметил серые облупившиеся стены, и грязный с паутиной потолок, и скрученную для крепости проволокой солдатскую койку, накрытую старым, прожженным сигаретным пеплом в нескольких местах одеялом…
— Садитесь, — пригласил я. — На стул не надо… Он с норовом, может подломиться…
— Интересно у вас, — сказала Ена, осматриваясь. Она говорила, чуть заметно заикаясь, и произнесла — «у-у в-вас». Получилось это у ней легко и как-то симпатично.
Я смотрел на нежданную гостью удивленно. Даже представить себе не мог, что ее могло привести в мою комнатушку. Все на курсе знали, что Липова замужем. Один раз я видел ее в коридоре с маленькой дочкой.
— Чем могу служить? — спросил я, удивился старомодной фразе и покраснел. Черт ее знает, откуда она вырвалась, эта нелепая фраза.
Ена громко рассмеялась. Щеки у нее порозовели. Она откинула со лба густую желтую прядь и чуть нараспев, чтобы меньше было заметно заикание, проговорила:
— Понимаете, мы сдаем историю печати. Я, конечно, никогда конспектов не вела, а сейчас хватилась: готовиться-то не по чему. Девочки сказали, что вы аккуратно ведете все конспекты. Доверьте мне их на три дня. Я вам все обратно верну в целости и сохранности, честное слово…
С самодельной полки я достал толстую тетрадь.
— Вот, пожалуйста. Берите…
— Через три дня обязательно занесу, — уходя, сказала Ена. — Честное пионерское.
Я стоял у окна и смотрел, как она перебирается по кирпичам через грязный двор. У нее было удивительное чувство равновесия. Ена ни разу не покачнулась, перепрыгивая с кирпича на кирпич. При каждом прыжке волосы у нее желтой копной взметывались над плечами.
Я почувствовал, как неожиданно и пронзительно заныло в левой стороне груди.
Замков посмотрел мне прямо в глаза.
— Я отношусь к тебе тепло, — сказал он. — Может быть, поэтому я чувствую, что мне надо рассказать тебе эту историю. Я обязан рассказать тебе все…
— Почему именно мне? — спросил я.
Я уже понимал, для чего Замков так настойчиво лез ко мне со своими рассказами. Ему просто хотелось повыпендриваться перед кем-то, показать, что вот какой он неотразимый, вот какие распрекрасные женщины любят его. Я и раньше встречал похожих людей. Они под любыми предлогами стремились рассказать кому-нибудь о своих победах, страстно желая покрасоваться, подергать себя за развинченные нервишки…
Придвинув колени к груди и обхватив их тонкими мускулистыми руками. Замков, помаргивая, смотрел, как из-за острова вылезает тупорылый черный буксир с большими колесами. На футляре, в котором крутились колеса, белыми буквами было написано «Ермак».
— Ена часто говорила мне, что хорошо знала тебя… У меня понимаешь как получилось. Приходит она в редакцию к нам. Зачем-то в город приехала, ну, увидела меня и бросилась ко мне. Олег! Привет! Как будто я ее тысячу лет знал… А я и видел ее только два раза у вас на вечерах в университете… Все в редакции на нее глаза выкатили. Знаешь же наших областных аскетов…
Я повернулся на спину и стал смотреть в ослепительно синее небо. «Только не это, — торопливо подумал я. — Только не это!..»
В среду Ена снова пришла в мою каморку. Это был день последнего экзамена весенней сессии, я лежал на кровати, уткнувшись в газету.
— Вы всегда верны слову? — спросил я.
— Это мой принцип, — улыбнулась Ена.
На ней был легкий сарафан, весь в синих горохах. Плечи и руки Ены были темно-коричневого цвета. Я удивился, где она успела так загореть. Я был слегка пьян, поэтому обычное смущение, овладевавшее мной всякий раз при виде малознакомой женщины, исчезло. Я казался сам себе чрезвычайно остроумным человеком.
— Каким кремом пользовалась? — спросил я, кивая на ее плечи. — Не иначе заграничным патентованным?…
— Чепуха! Просто каждый день лазила на крышу своего дома. Правда, загар мне идет?
— Я думаю, вам все идет.
Ена быстро вскинула голову и в упор посмотрела на меня. Уголки накрашенных губ тронула легкая улыбка.
Наверное, тут-то все и началось. Я почувствовал, что какая-то еле уловимая ниточка протянулась между нами, и понял, что от того, окрепнет она или оборвется, будет зависеть многое в моей жизни…
Она не торопилась уходить. Медлила и, не зная, что делать, подошла к полке с книгами. Протянула было руку к синему томику Грина, резко отдернула и, повернувшись на каблуках, медленно сказала:
— А знаете, Валя, мне не хочется уходить отсюда… Правда, странно?
— Откуда мне знать, — сказал я.
Мимо нас с Замковым скользнула стайка мальчишек. Ноги у них были в засохшей грязи. Они несли удочки и куканы с сонными маленькими пескарями.
— На что ловили? — спросил я.
— На приговоры! — крикнул один из мальчишек. Они засмеялись.
Странное чувство овладело мной. Я и хотел и боялся услышать рассказ Замкова. Мне казалось, что это подло, сидеть тут и трепаться о Ене. Я давно убедил себя, что все эти многочисленные истории о ней мне безразличны. «Не буду я спрашивать его ни о чем, — думал я. — Может, поймет и заткнется к чертовой бабушке».
— Самое смешное, старик, во всей этой истории, — сморщившись, проговорил Замков, — что я, — он встал и попрыгал на одной ноге, выливая из уха воду, — влюбился нее, как последний пацанишка. Представляешь себе хохму? Замков влюбился?!
— Действительно смешно, — сказал я.
Замков выдержал многозначительную паузу для того, наверное, чтобы я припомнил
