ты видишь тень Одри – если ты вообще видишь, как движется силуэт, – ты сразу можешь сказать, что это она. А с Бетт не так. Она когда двигается, так очень многие могут.
Она энергично выдохнула и протянула сигарету мне. Дым не стал принимать какие-то волшебные формы – по крайней мере, насколько я могла рассмотреть. Просто клубы.
– А целоваться? – вдруг бухнула я.
– В смысле, как они целуются?
– Нет. – Я глубоко затянулась. – Я хотела спросить: девушкам-ортодоксам с другими девушками целоваться можно? Не запрещено?
– Вполне, – ответила она. – В смысле, я со своими подругами в щечку целуюсь. И с Аялой, и с матерью. Так что вполне можно.
– Нет, я про губы. Если девушки целуют друг друга в губы, это можно?
У нее по лицу пробежала тень, и вид стал испуганным.
– Я не знаю, – сказала она.
– Интересно, – произнесла я, докуривая сигарету. – Интересно.
Бросила сигарету на асфальт и растоптала. А потом, без единого даже звука положила руки на плечи Мириам и притянула ее к себе. Она глубоко дышала, глаза у нее расширились, но она не отодвинулась.
Я ее взяла ладонью за затылок и придвинула к себе ее лицо. Поцеловала нежно, сперва верхнюю губу, потом нижнюю. Не стала касаться ее влагой собственных губ, только мягкой наружной поверхностью. Так много я чувствовала в каждой ее губе, что могла бы обитать здесь вечно, снова и снова проходя эту припухлость, этот лук купидона.
Она отодвинулась. Я открыла глаза, но у нее они оставались закрытыми. И тут она поцеловала меня, и меня потрясло, что инициатива принадлежала ей.
Я раздвинула ее губы языком и почувствовала, как она содрогнулась всем телом. Теперь все было ясно. Мы жадно впились друг в друга, раскрыв рты и прижимаясь изо всей силы. И это уже никак нельзя было бы принять ни за какой поцелуй между подругами.
Я хотела отыметь ее прямо тут, не расцепляя губ и языков. Хотела испытать все ее последние содрогания, и она, будто это почувствовав, отодвинулась снова. На этот раз не придвинувшись обратно.
– Нет, – сказала она. – Нам не разрешается целоваться с девушками. Во всяком случае, так.
Она отступила на шаг, достала новую сигарету и закурила. Мы обе молчали.
– Прости, – сказала я.
Она мотнула головой, будто говоря: «Нет-нет, это моя вина», – и помахала рукой в воздухе, вроде как отмахиваясь от извинений, и сигарета нарисовала несколько дымных петель.
Я хотела спросить: но тебе понравилось?
Дрожь ее тела мне сказала об этом уверенно.
И еще я хотела спросить: «Если бы ты не была ортодоксальной, тебе бы хотелось целовать меня еще? О Мириам, может быть, этого уже достаточно – того, что тебе захотелось. Я не знала, хочешь ты меня или нет, и оказалось, что да!»
Но я не сказала ни слова. И без того уже слишком много сказала и сделала. Переступила черту – и не одну. И вид у Мириам был огорченный.
– Мне пора домой, – сказала она. – Уже поздно.
– Окей, – ответила я. – Ты где припарковалась? Давай до машины тебя доведу?
– Не надо, – ответила она вдруг и громко. – Все нормально. И тебе тоже домой пора. Пока, Рэйчел.
– Пока.
И я осталась стоять, а она повернулась и пошла прочь.
Глава сорок седьмая
По дороге на работу я сделала крюк и заехала в «Бед баз энд бейонд», чтобы взвеситься на их весах и получить точную оценку того, что со мной происходит – по крайней мере, в цифрах.
В отделе принадлежностей для ванной я выбрала три пары весов – две цифровые и одну аналоговую – и расставила их на полу. Для точности сняла обувь. Какой-то лысый с тележкой, где лежали вантуз и вешалка для футболок, кашлянул и попытался меня объехать. Я полыхнула на него взглядом – «чего надо?» – он попятился и свернул в соседний пролет. Тогда я сделала глубокий вдох и встала на первые весы, хромированные, изящные, из цифровых.
Шкала секунду подумала и сообщила мне новости красными цифрами. Я набрала 13,5 фунта.
Меня прошибло холодным потом. Сошла с весов, снова на них встала. Все те же 13,5 фунта. Цифры были непререкаемые, уверенные, неколебимые.
Подошла к весам номер два – тоже цифровым. Эти были черные, подешевле первых, и мне они сразу понравились больше. Чуть приподняв ногу, я слегка к ним прикоснулась, давая показаниям выйти на ноль. Потом встала на них.
Но тут оказалось еще хуже: я набрала 14 фунтов!
– Что за нах? – спросила я вслух.
Сошла с них, подождала, пока цифры погаснут, и встала снова.
14,5 фунта!
Я встала на аналоговые весы. Колесо завертелось, заколебалось, решая мою судьбу. И сказало, что я потеряла 28 фунтов.
Я стала переходить с весов на весы в каком-то вальсе дисморфобии. 13,5 фунта. 14 фунтов. 13,5 фунта. 13,5 фунта. 14.5 фунта. 13.5 фунта. Какая-то женщина, раздумывающая над зеркальным столиком с фальшивой позолотой, посмотрела на меня странно. У нее в тележке лежал пылесос и сидел младенец. Я подумала про купоны, о которых говорила мать. У них срок истек.
Чего я ожидала от весов? Что они мне скажут, будто вся сожранная еда – пуф! – и исчезла? А ведь наука говорит, что так не бывает. Отныне начнется очень строгий режим: никаких завтраков, два белковых батончика на обед, а насчет ужина посмотрим. Может, опять придется прибегнуть к слабительным – или к диетическому травяному чаю, от которого больше срешь.
Я не знала теперь, как мне смотреть в глаза очередному дню, жить внутри собственного тела, быть сознательным существом. Хотелось только одного: спать, пока этот вес не уйдет. Сейчас пятница, значит, еще один рабочий день, а потом можно попытаться уик-энд проспать, разве что сочетать сон и фитнес в каком-то марше смерти. Заслужила. Я была сама себе противна.
По дороге на работу я давила на газ до упора, свои гнев и разочарование вымещая на машине. В переулках я виляла из стороны в сторону. Ну, врежусь, ну и что? Хотя бы сознание потеряю.
Я зависла в парковочном гараже, гуляя туда и обратно по пролетам, не желая никого в офисе видеть. И замечала время, пока ходила, стараясь потратить десять минут на упражнение. Хотелось, чтобы какой-нибудь грузовик вынырнул громадой из-за угла и стер меня с лица земли, вот прямо здесь, одним ударом, чтобы не пришлось этого чувствовать. И все это из-за набранных 13,5 фунта! Да если бы Мириам не перестала меня целовать, я
