а не двадцать шесть лет.
И на миг я пожалела об отсутствии свободы, которой лишила нас эта жизнь.
На следующий вечер, прежде чем войти в ресторан, я приостановилась и набрала полную грудь воздуха. На Фредди был теплый льняной бежевый костюм – брат, как всегда, выглядел прирожденным актером, который не умеет нервничать. Мне же перед каждым представлением требовалось сосредоточиться. В этом смысле мы были полными противоположностями.
А вот на репетициях нервам у Фредди часто случалось разгуляться. Он требовал, чтобы мы повторяли, «оттачивали» каждое движение, пока все не свихнутся. Он бурчал, что с ногами все не так, а я танцевала, пела и поддразнивала коллег – ведь в это время не нужно было думать о зрителях. Зато во время спектакля мне случалось психануть. Не хотелось никого разочаровывать. Впрочем, свои тревоги я держала при себе. Мои нервы были моей личной тайной.
Я взглянула на свое отражение в зеркальных дверях ресторана. Темные волосы уложены мелкой волной, длинные пряди подкручены внутрь – на вид совсем как модная прическа боб. Я надела креповое платье лавандового цвета с плиссированной юбкой, украшенное крупным цветком у одного бедра, ниже талии. В качестве последнего штриха между грудями свисала завязанная узлом нитка жемчуга.
Я улыбнулась от уха до уха и кивнула Фредди – можно открывать дверь.
– Почетные гости сегодняшнего вечера: Фред Астер и его сестра Адель, – объявил капитан, обращаясь к добрым двум сотням гостей, которые сидели и стояли по периметру зала.
Под гром аплодисментов мы вышли на дубовый паркет в центре зала.
Мы решили не показывать один из номеров будущего представления, а сделать все просто: венский вальс с добавлением нескольких джазовых движений. Оркестр заиграл, Фредди протянул мне руку. Я вложила в нее свою, другую опустила брату на плечо, и мы заскользили по естественной траектории. Вальс я любила едва ли не сильнее всех других танцев, а Фредди был великолепным партнером. Мы катились океанской волной, в полной гармонии. Есть в вальсе что-то такое, что заставляло меня почувствовать себя живой, свободной – я будто плыла по морю. Мы сделали первый флекерл-спин, потом контр-чек – и тут началось самое интересное.
Этот миг нашего триумфа океан выбрал для того, чтобы порезвиться. Мы добавили один шаг, чтобы поймать равновесие, потому что судно накренилось влево.
– Мамочки. – Я скорчила Фредди рожу.
Глаза у него расширились, он крепче вцепился в меня.
Я проглотила смешок и поплотнее сжала губы, когда он сделал подкрутку. Я при этом отодвинулась на три шага, давая нам обоим место для джазового шафла.
Судно опять качнуло, ноги у меня подкосились, и я заскользила назад, а Фредди вдогонку – он пытался одновременно ловить и равновесие, и мою руку. Зрители ахнули, оркестр продолжал играть.
– Нужно прекращать, – прошептал он, притянув меня к себе.
Взгляд его метнулся к зрителям. В мозгу у него явно зашевелились все страхи насчет того, примут ли его в Лондоне всерьез.
– Поздно, – пробормотала я. – Давай уж хоть повеселимся.
Мы продолжали вальсировать – несколько секунд судно не качало.
Найдя опору для ноги, Фредди снова отправил меня в закрутку. Он крепко сжал зубы, и я видела, что он пытается решить, закончить на этом или нет. Ладно, я все равно повеселюсь. Мы же здесь затем, чтобы развлекать публику. Нам в Лондоне не трагедию представлять, мы играем музыкальную комедию. И я готова показать зрителям то, чего они ждут.
Когда судно накренилось в другую сторону, я специально упала на колени, проскользила футов пятнадцать по паркету. Фредди – на лице у него читался ужас – кинулся за мной. Я просительно вытянула к нему руки, но чем ближе он подходил, тем дальше я ускользала; тут судно качнулось в противоположную сторону – и теперь уже я нагоняла его.
Вид у Фредди был перепуганный, а мне хотелось смеяться. Увидев это, он спросил:
– Мы что, делаем из этого фарс, да?
– А то. – Я азартно пошевелила бровями. С этого момента мы начали утрировать каждое движение: качались вместе с судном, скользили в разные стороны, несколько раз даже сделали вид, что сейчас плюхнемся на колени кому-то из зрителей, но в последнюю секунду один подхватывал другого. С каждым вздыманием судна зрители выдыхали: «О-о-о-о-о!» или «А-а-а-а-а!» и смеялись вместе с нами, гадая, что мы еще учудим. Мы, обрадовавшись их реакции, показали фокстрот и даже чарльстон – рисковый джазовый танец. Это мы очень хорошо умели, брат и я. Танцевать и дурачиться, дразня публику.
Когда под конец мы рухнули на пол, слишком низко поклонившись зрителям, раздались оглушительные аплодисменты.
Фредди помог мне встать, мы отвесили еще один поклон под громкие крики: «Бис! Бис!», но бисировать мы не стали, только рассмеялись и убежали за кулисы.
Алекс Аронс прокричал:
– Следующее представление будет в Англии. Ищите на афишах «Хватит флиртовать»!
– Я обязательно приду, со всеми друзьями, – сказал один джентльмен, пожимая Фредди руку. – Отличное выступление. Вы будете звездами.
– Спасибо. – Фредди слегка поклонился. А я только улыбнулась – приятно, что хоть раз брат говорит вместо меня.
– А вы научите меня танцевать? – На Фредди снизу вверх смотрела какая-то женщина, поднеся руку к украшенному драгоценностями горлу. Она торопливо моргала, глаза нежные, как у оленихи.
Я ткнула брата кулаком в ребра.
– Оставляю тебя разбираться.
– Не смей, Делли, – воззвал он, чуть шевеля краешками губ. Но я-то знала, что он любит внимание и часто обижается, если оно достается мне.
Оставив Фредди в окружении стайки дам, я направилась к матери, ухмыляясь на ходу.
– Зря ты его бросила, – упрекнула меня мама, протягивая стакан воды.
Ее придирка тут же погасила всю мою радость. Я схватилась за стул, когда судно снова качнулось, по ходу дела заметив, что сразу три дамы упали Фредди на грудь. Другие мужчины хватали женщин в объятия, на щеках разгорался романтический румянец. А я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой – только стул и мама, вот моя опора.
– Ах, мам, он сейчас на седьмом небе!
– Полагаю, ты тоже. Такие аплодисменты!
– Это просто божественно. – Я залпом выпила стакан воды, главным образом затем, чтобы не встречаться с мамой взглядом, потому что сказала ложь. Помимо неожиданно нахлынувшей неприкаянности, у меня болели колени, причем не от падения, а от непрекращающейся пульсации в самой сердцевине костей: она началась несколько лет назад и никогда не стихала. Я боялась, что рано или поздно тело все-таки откажется мне служить и я истерзанной грудой рухну прямо на сцене.
– Да уж, любите вы зрительское внимание. – Мама слегка сдвинула брови, заново наполняя мой стакан, – выражение ее лица плохо вязалось со словами.
Трудно было сказать, что
