бензин. Может, мы могли бы даже переночевать одну ночь в отеле.
Под конец я нарисовала на бумажке солнце, пляж и море, а сверху надписала: «Северное море».
– Что ты тут делаешь? – спросила у меня из-за спины мать.
Десять минут назад она вернулась с работы. Мне не требовалось оборачиваться, чтобы знать, что её джинсы и майка валяются в прихожей на полу. Когда она возвращалась из офиса, она просто сбрасывала с себя одежду. А потом ставила обед в микроволновку.
Она склонилась с дымящимся куском лазаньи над спинкой моего шезлонга.
– А я думала, у тебя каникулы, – сказала она, кивнув на мой атлас.
– Я планирую наш отпуск.
Я взяла тарелку и поставила её рядом с собой на пол. Моя мать придвинула второй шезлонг к моему.
– Покажи-ка, – сказала она.
Через три секунды она вернула мне мою картинку с Северным морем.
– Нет. Ни в коем случае. Что взбрело тебе в голову? – скрестила руки на груди моя мать.
– А почему нет? – спросила я.
– Что нам делать на Северном море? – спросила она. – Мёрзнуть на пляже? Мы же не любим ветер, ты что, забыла?
– Там тысяча градусов. Мы не замёрзнем.
– Поехали во Францию, – сказала моя мать и откинулась на спинку.
– Франция слишком дорогая, – сказала я. – Поехать-то мы могли бы. Но где мы будем ночевать?
– Что-нибудь придумаем, – парировала она и отпила глоток от моей колы.
– Да что ты говоришь! И что же?
– Сейчас тепло. Мы могли бы ночевать под открытым небом.
– А если пойдёт дождь?
– Тогда будем спать в машине.
Посмотрев мне прямо в лицо, она добавила:
– А ты знаешь, что есть люди, которые всю свою жизнь проводят в машине? Спорим, они каждый год красят свою машину заново.
Я любила наш «ниссан», с этим не было проблем. Он был единственной роскошью, какую мы себе позволяли. Но в основном мы ездили на автобусе. Иной раз даже покупали билеты. Только иногда, когда начинался новый месяц, мы ехали в город на «ниссане».
Проблема была в том, что вот уже год мы не проходили техосмотр. И пассажирская дверца плохо закрывалась. Но мать у меня была изобретательная: она привязала дверцу к корпусу прочной верёвкой. Однако на поворотах мне всё равно приходилось хвататься за неё, как за любимого человека, который склонился над пропастью.
– Ты ведь знаешь этих ретивых полицейских, они пристрелить тебя готовы за такое, вместо того чтобы ловить настоящих преступников, – сказала она как-то.
Но я всё равно не сдавалась.
– На Северном море красиво, – настаивала я.
– Тебе-то откуда это знать? – спросила моя мать.
– От Ахмеда. А тебе откуда знать, что это не так?
– Некоторые вещи я просто знаю – и всё.
Я понятия не имела, почему моя мать так настроена против Северного моря. Я встала, взяла стопку каталогов и бросила их на пол.
– Эй, что такое? – возмутилась мать.
– Если ты и так всё знаешь, зачем я их притащила?
Моя мать уставилась на каталоги. На верхней обложке красовался фламинго.
– Это Флорида?
Я кивнула.
Моя мать сдвинула солнечные очки на темя.
– Ты их принесла специально для меня?
– Да, – сказала я, и тут моя мать обняла меня. Конечно, я её тоже обняла. Когда вас всего двое, лучше мириться как можно быстрее.
– Эй, что тут у вас происходит?
Из своей двери вышла Луна. Её шлёпанцы оставляли на плитках пола чавкающие звуки. Она носила их всё лето. Нашла в интернете, пара шлёпанцев стоила не дороже одного шарика мороженого. А поскольку доставка обходилась вчетверо дороже, Луна просто заказала их целую гору. И теперь они были у неё всех цветов вселенной. Китайские шлёпанцы из пластика. Моя мать предупредила её, что она наживёт себе рак кожи на ступнях. Что это только вопрос времени.
Мы расцепились.
– Мы едем в отпуск, – сказала моя мать.
Луна взяла себе каталог и села между нами на пол. И тогда моя мать рассказала про наш выигрыш. А под конец добавила:
– Билли хочет поехать на Северное море, а я хочу во Францию.
– Франция! – мечтательно сказала Луна в мою сторону. – Сразу вспоминается хруст круассанов. И разве погода не лучше во Франции?
Далась им всем эта погода! Но не успела я ничего ответить, как Луна продолжила:
– Кроме того, у французов такой крутой стиль жизни. Как это говорят?
– Savoir vivre?[4] – спросила я.
– Не, это как-то по-другому называется.
– Laisser-faire?[5]
– Вот-вот, это самое, – сказала она.
Моя мать посмотрела на меня и усмехнулась. Мне стало ясно, что шансов у меня больше нет. Меня только что победили большинством голосов – причём за счёт того, кто даже не имел права голоса. Я вздохнула. Уж если моя мать что-то вобьёт себе в голову, её не переубедишь. И насчёт круассанов ведь Луна права.
Луна выудила из кармана своих шортов пузырёк лака для ногтей. Бросила его на колени моей матери и засмеялась, как будто над удачной шуткой.
Луна часто смеялась без видимой причины. Может, это объяснялось тем, что Луна была самым радостным и одновременно самым трагичным человеком из всех, кого я знала.
Луна в течение дня видела больше грёз, чем я за ночь. Самой большой её мечтой было выйти замуж за человека, который расплатится с её кредитами.
– Долго же ей придётся ждать такого, – сказала однажды моя мать.
Она отвинтила пробку флакончика и взяла руку Луны. Они с моей матерью часто красили друг другу ногти. Луна красила моей матери правую руку, потому что мать у меня правша, а она красила Луне левую руку, потому что та левша.
Лак походил на растаявшее ванильное мороженое.
– И когда же ты, наконец, получишь открытку из Голливуда? – спросила моя мать.
Пока Луна ждала настоящего мужа, она параллельно ещё пыталась стать актрисой. Это была её вторая мечта. Она подолгу заучивала тексты: в подвале нашего дома у стиральных машин, в очереди в дискаунтере и когда дезинфицировала лежаки в своей студии загара. Она ждала, что её заметят.
– Скоро, – сказала Луна. – И тогда я куплю большой дом, в котором мы сможем жить все вместе.
У Луны то и дело возникали такие идеи. А я подумала, что мы и так живём в большом доме вместе, даже стеной к стене, но ничего не сказала.
– А ты? О чём мечтаешь ты? – спросила Луна мою мать.
Та помолчала. Потом сказала:
– О кондиционере.
Луна засмеялась:
– Окей. А теперь серьёзно.
– О Франции. С сегодняшнего дня я буду мечтать о Франции.
Моя мать откинулась назад и
