как веером, старым тенистым парком. Его малахитовый мрак размыкала пихтовая аллея, охраняемая конвоем гипсовых пионеров, наглухо замурованных, срощенных серебрянкой с их онемевшими атрибутами мёртвого культа, давно незаметно иссякшего. В кущах по обе стороны жили нескладные долговязые богомолки и щуплые богомолы, похожие на узкоплечих маленьких дирижёров, теряющих голову от безнадёжной гармонии бытия. Когда аллея пустела и воздух наполняли цикадные концерты, эмалевые ящерки выбегали погреть на горячем асфальте цветные брюшки. Гранёные щитники отпугивали зевак крепким араратским благовонием, лишь избранных посвящая в нюансы своей наспинной геральдики, не допускавшей между двумя абсолютного сходства. На редких среди зарослей полянах паслись табуны мускулистых кобылок, все как одна в степном камуфляже, а что под ним скрыта за плиссировка из кальки, не догадаться, пока не оттянешь надкрылье, – могла оказаться любого радужного оттенка. И даже дождь, ниспадавший в то переломное лето с неба широкими лентами, был в “Огоньке” не такой, как везде, а шафранного цвета, шипучий и пах “дюшесом”.
Но лучшим из всех чудес было дуплистое старое дерево с листьями, похожими на широкие ласковые ладони. Нижние ветви клонились к Аниным ногам, точно желая взять её на руки. Дерево Аня узнала с первого взгляда! Крона, обширным пролётом простёртая во все стороны, окружала громадный ствол – и кора с него снималась сама собой разноцветными лоскутами, образуя узор, похожий на курортные мозаики из обломков метлахской плитки. Отсюда, из-за ветвей и с высоты положения, мир открывался Ане с иной стороны. Реплики чужих случайных разговоров сами собой вплетались в течение мыслей, меняя их ход, как ветер – движение парусника.
– …а сегодня кино.
– Что за фильм?
– “Братья по крови”.
– А, про индейцев… Старьё. Там ещё эти… один утонул недавно.
– Дин Рид.
– Точно! Дин Рид.
Озеро Цойтенер – вынырнуло со дна немецкое слово. Разряд острой боли дёрнул плечо, стряхнув с загорелой коленки вспугнутую златоглазку. Аня взглянула на место укола. Над звёздочкой прививки уверенно торчал самодельный дротик. Акациевый шип вставлен был в расщепленный сучок и крепко стянут ниткой. С другого конца невидимый дротометатель умело приладил букетик перистосложных листьев. Robinia, лжеакация, более известная как белая акация.
Бусина крови дрогнула и покатилась, рисуя на коже лаковую дорожку. Выдернув дрот, Аня ловко спрыгнула с дерева и во весь опор поскакала в амбулаторию.
15
После приезда из лагеря они с мамой всегда выбирали свободный день, чтобы усесться с определителем за привезённый Аней гербарий.
– Судя по строению листа, это был платан. Platanus – широкий. Отсюда происходит имя Платон – широкоплечий. Был такой философ в Древней Греции, считавший, что мир существует в двух ипостасях: видимой и невидимой. Аня, ты меня слушаешь? Или пребываешь в эмпиреях?
Память, как пёс на забытое имя, сделала стойку, чтобы совпасть в каждом нюансе с фонетическим оригиналом: пла-тан. Усомниться в подлинности было невозможно. Но куда труднее оказалось пожертвовать тем счастьем, которое дарят энтузиасту собственные заблуждения.
– А фейхоа?..
– Ну давай посмотрим. Фейхоа: Acca sellowiana. А вот и твоя бесстыдница – Arbutus. Логично ведь было предположить, что у земляничного дерева плоды должны быть красного цвета, разве нет?
Аня совсем пала духом. Небо за окном внезапно посерело, разом отменив остаток лета. Налетевший ветер закрутил столбом уличную пыль, оборвав попутно несколько жёлтых листьев. Ливень упал, как занавес, объявляя конец сезона, и Аня с тоской подумала, что первое сентября уже в понедельник. Дальше возиться с гербарием ей стало скучно.
– Ты никогда ничего не можешь довести до конца!..
Мамины слова, полные досады, звучали как приговор и, к сожалению, были похожи на правду. Аню интересовало едва ли не всё на свете, но ничто не могло поглотить целиком надолго. Она прекрасно училась. Ей доставляло особенное удовольствие первой найти решение сложной задачи, но не доставало прилежания, чтобы стать круглой отличницей. Учителя, относившиеся к ней хорошо, хвалили её за способности. Те, кто недолюбливал, ругали за чрезмерные амбиции. Все они были по-своему правы, но для неё самой важно было другое. Ане страстно хотелось иметь настоящий талант, и его поиском заняты были все её мысли.
16
Подступающее уныние школьных будней подсвечивала радость отложенного приключения. Около года назад Аня приметила за рекой кое-что интересное. На том берегу, левее мостов, начинался серый забор из бетонных плит в рельефную клетку, похожих на соевые шоколадки. С самой высокой точки, с бульварчика у кинотеатра “Киев”, за забором проглядывалось скопление плотно растущей зелени. Это определённо были не лес и не роща, не парк и не сквер. Видимо, сад, поскольку древесная поросль, хоть и густая, в массе своей была невысокой. Словом, какие-то кущи, пока не опознанные. Что там скрывалось на самом деле, толком никто не знал, и Аня укрепилась в подозрении, что сад этот не простой, а ботанический и, вполне возможно, экспериментальный, а значит, не доступный для обычных посетителей. И даже, скорее всего, строго от них охраняемый – с целью уберечь от шпионажа секретное научное исследование.
Проще говоря, туда непременно нужно было попасть.
Однако для этого требовалось преодолеть заброшенный мост. Подход к нему поверху тоже был огорожен, но не колючкой, а металлической сеткой – для двенадцатилетнего человека препятствие смехотворное. Опасность представлял собственно сам мост. Его полотно местами обрушилось. Кроме того, переход был не сплошной, а сваренный из прутьев арматуры с шагом чуть короче, чем длина ступни. Прутья давно заржавели и кое-где обломились. Отважная Кошкина сломя голову рвалась в бой. Осторожная Аня считала, что к экспедиции следует подготовиться. В том числе и морально. Словом, Аня трусила. Но всё-таки решилась.
Возвращались дважды: от страха высоты и вида водной ряби под ногами кружилась голова. Мост перешли в понедельник 15 сентября после шестого урока. День был сухой, но пасмурный. Температура воздуха составила 13 °C.
Бетонный забор с натянутой поверх колючкой – не исключено, что под напряжением, – штурму не поддавался. Из-за стены тяжело перекинулись ветки антоновской яблони. Ещё одно дерево, которое Ане удалось опознать, было маньчжурским орехом. Сходу принять поражение Аня и Кошкина не могли. Сгрызли по яблоку. Потоптались. Набрали в карманы трофейных орехов и поплелись восвояси.
Обратный путь по мосту показался вдвое опаснее и остерёг от дальнейших попыток, но сад, утвердившись в своей неприступности, не забылся. Разве что отодвинулся, переместившись из достижимой реальности в область воображаемого, где протекала лучшая часть Аниной жизни.
17
После уроков, часов до пяти, пока не вернётся с продлёнки сестра, комната Витруков поступала в единоличное Анино распоряжение. Не будь она так безнадёжно забита нераспакованными мечтами, её бы, пожалуй, сочли красивой: большая, почти
