самодеятельности Лизавета всегда брала первый приз. Сама она, правда, об этом высокомерно умалчивала.
11
Ключ от комнаты Витруков был спрятан в предбаннике, слева от двери, в навесном пластмассовом шкафчике для туалетных принадлежностей. Справа, над холодильником, отец прибил полку для инструментов и разных технических мелочей. Холодильник служил заодно высоким рабочим столом, сообщая крошечному помещению функции мастерской, рабочего кабинета и курительной комнаты. Здесь он читал, наслаждаясь минутами одиночества, или паял радиосхемы, выбирая нужные из множества деталей, рассортированных по специальным депо из спичечных коробков.
Ненужные ему радиодетали он часто дарил Ане, уча отличать их друг от друга. Подарки хранились в жестянке, расписанной баядерками, вместе с золотыми звёздочками, танками и общевойсковыми лавровыми веночками, которых отец давно не носил, поскольку в Москве ходил только в штатском. Там же Аня держала магниты и линзы, подаренные дядей Сашей, ещё одним папиным другом, работавшим на секретном военном заводе.
Оба они были страстные рыбаки и второй год собирались махнуть на пару недель в Карпаты, где мамин брат Юрка служил замполитом на пограничной заставе. Немецкие блёсны отца для ловли форели и хариуса не годились. Прибегнув к Аниным атласам, он обстоятельно изучил этнофауну Закарпатья и, заполнив блокнот зарисовками, приступил к кропотливому изготовлению мух. Искусственных насекомых он мастерил с изумительным сходством из рыболовных крючков, Аниной медной проволоки, пёрышек, которые она специально для него искала во дворе, бисера и разноцветных шёлковых ниток. На заготовку в нужном количестве этой красивой хрупкой наживки ушло много месяцев, и когда они с дядей Сашей поехали на рыбалку, Аня уже перешла в шестой класс.
12
До школы № 711 пешего хода было минут восемнадцать – одна остановка троллейбуса до перекрёстка с улицей Дунаевского, подземный переход и ещё немножечко пешком. Типовое кирпичное здание пятидесятых годов во дворе двадцать четвёртого дома пряталось в саду, озарявшем в мае тёмный двор яблоневым цветом.
Рядом был “брежневский” двадцать шестой, отмеченный парой мемориальных табличек[67]. Вначале табличка была одна, вторую установили уже при Ане. Потом обе сняли, оставив на фасаде два недоумённых затемнения, но ближе к середине девяностых таблички вернулись на прежнее место, словно кто-то огромный, гадая на будущее, опять разложил пасьянс, и тот сошёлся иначе. За “брежневским” домом стояла английская школа, построенная на месте старого кладбища: местный фольклор отстоял свою правоту в ходе ремонтных работ, когда экскаватор вывалил на асфальт груду земли с человеческими черепами.
Торжественные “сталинки” по чётной стороне задворками выходили к набережной Тараса Шевченко. Район Москвы, начинавшийся одноимённым вокзалом, носил название Киевский, и большинство топонимов здесь выказывали уважительное внимание к украинской истории и культуре, что Аня не без гордости принимала и на свой собственный счёт. Данный идейный вектор уверенно продвигался до станции метро “Кутузовская”, после чего менял ориентир на память о войне двенадцатого года, как бы чередуя в продуманном порядке оси пространства и времени.
Из школы домой вели два пути. По проспекту, пешком или троллейбусом: двойкой, семёркой и тридцать девятым, которые удобно останавливались у подземного перехода. Другой пролегал по набережной и в обиходе звался “москварикой”.
Ныне к зданию школы придвинут почти вплотную пешеходный мост “Багратион”[68], ведущий в Сити, а в восьмидесятые отрезок набережной от гостиницы “Украина” до станции “Кутузовская” был погружён в золотую дрёму московского захолустья. Изнанка проспекта окутывала уютом, как полосатый домашний плед. Начиналась она тротуаром со старыми тополями перед проезжей частью, служившей стоянкой для редкого личного автотранспорта. Мимо ползла заброшенная узкоколейка. Только однажды на Аниной памяти здесь протащился, гремя костями, заблудший во времени товарняк. За полотном, отороченным узким лохматым газоном с продольной канавой посередине, следовал ряд старых лип, отделявший траву от грунтовой дорожки. Кромка её обрывалась высоким спуском к реке. Зимой здесь катались с горок.
Как и любая московская набережная, эта была облицована серым гранитом с псевдоампирной решёткой внахлёст из чугунных колец, которые, чертыхаясь, из года в год в ракурсе вычерчивают тушью первокурсники МАРХИ. Нестандартной была только её незаконченность. Против угла тридцатого дома набережная завершалась неаккуратным обломом, и сход к реке в этом месте был предоставлен собственному произволу. Празднуя реванш над урбанизмом, дикий пятачок городской природы охотно предлагал убежище всем неприкаянным – от алкашей и бездомных собак до одиноких эксгибиционистов.
На углу тридцатого дома, последнего перед метро, располагался центральный вход кинотеатра “Киев”, а перед ним парикмахерская, где Аню время от времени стригли под жалкий бобик, из-за чего, пока волосы снова не отрастали, её то и дело путали с мальчиком. За тропинкой, сбегавшей к воде порывистыми прыжками, высился старый уродливый мост, припрятанный в зарослях и никому не нужный. За ним шёл второй, железнодорожный, используемый иногда для каких-то неведомых индустриальных нужд. Теперь они оба стали частями Третьего транспортного кольца.
Берег выгибался здесь крутой дугой, образуя маленькую бухту. Перед ближним мостом тянулось заграждение из колючей проволоки. Словно лоскут к ежевике, к ней прицепилась табличка с самым обольстительным во Вселенной титром: “ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА”. В этом заливчике Аня даже рискнула разок искупаться вместе с другими девочками. Вода в красивых радужных разводах пахла машинной смазкой и оставляла на коже масляные потёки.
В другой раз, весной, когда начался ледоход, по дороге из школы домой их с одноклассницей Катей Кошкиной настигла дерзкая мысль обойти по воде полукруглую заводь вдоль линии берега. От обрыва до ближней опоры моста было всего-то каких-нибудь метров тридцать. Льдину покрепче пришвартовали к берегу с помощью длинных палок и тщательно проверили на прочность. Теперь им предстояло позаботиться об устойчивом равновесии, грамотно распределив вес своих тел по поверхности, что они и сделали, соблюдая всю необходимую осторожность.
Едва баланс был достигнут, лёд раскололся, и малорослая Катя в огромной, на вырост, искусственной шубе канула в воду.
До берега было рукой подать, но при невеликом кошкинском росточке шубе-убийце хватило бы и меньшей глубины. Аня была выше почти на голову, но, на свою и кошкинскую беду, совсем не умела плавать.
Кошкина умела, да что толку; словом, дела были худы. Предпринимая попытку спасти утопающего товарища и в то же время стараясь держаться подальше от края, Аня протянула Кате свою палку. Льдина дала крен, Аня поскользнулась и разжала пальцы. Лёжа ничком, она видела Катину голову в синей, огромной, косицами вязанной шапке, из-под которой торчала мокрая чёлка. Вода доходила Кате почти до носа. Из правой ноздри свисала сопля. При виде её вопреки всякой логике Аня расхохоталась.
Тот же безудержный смех подбросил её, как пинок, и резко поставил на ноги. В полной тишине
