того ближе, чем на расстояние вытянутой руки.
– По той же самой причине ты так до конца и не открылась Рэн, – говорит он. Он прав, признаю я про себя, что глупо, поскольку Рэн во всем – от внешности до личных качеств и моральных ценностей – полная противоположность Джи. И все же я не могу подпустить ее к себе так же близко. Не могу позволить ей сменить Джи – это будет предательством. Это все равно что сказать, что Джи заменима.
А это не так.
– Ты когда-нибудь думал… – шепчу я. – Думал о том… Я… ну, я не понимаю, почему выжила именно я, почему именно мне повезло.
– Постоянно, Кара. – Гектор медленно выдыхает, прежде чем закончить фразу: – Я постоянно об этом думаю.
– Ты как-то сказал мне… Ты говорил, станет легче?
– Станет. Ты научишься с этим жить; тебе придется научиться с этим жить. Но я не знаю, изменится ли то, что ты чувствуешь, да и насчет себя не уверен. Я все еще горюю.
И пусть голос его звучит невыразительно и безэмоционально, я его понимаю. Потому что иногда горе выражается не слезами или публичными стенаниями. Иногда это тихий гнев и пустота, глубину которых не передать ни словом, ни звуком.
Я поворачиваю голову к нему, и он поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга, идут минуты, и мне кажется, что молчанием можно выразить куда больше, чем тысячей слов. Не успеваю понять, что происходит дальше, – то ли он придвигается ко мне, то ли я к нему, но те несколько сантиметров между нами сокращаются.
Сигнал тревоги уже должен был включиться. Нам не следует так сближаться. Это безумие. Более того – это опасно. Несколько долгих секунд ничего не происходит. Его глаза изучают мое лицо – наверное, он пытается считать мою реакцию. Гадает, слечу ли я с катушек, – такое он видел уже не раз. В конце концов он просто спрашивает:
– Что творится у тебя в голове? – Я открываю было рот, чтобы ответить, но он меня опережает: – И давай не выдумывай.
– Я не собиралась выду… – начинаю я, и он вздергивает бровь. – У меня в голове все вверх дном, Гектор. Лучше тебе и не знать, что у меня там творится.
Он касается моего плеча, и кожу у меня под футболкой будто жжет огнем.
Я выдыхаю – этот выдох дается мне с трудом – и шепчу:
– Иногда рядом с тобой я не чувствую себя сумасшедшей.
Гектор обхватывает меня рукой и притягивает к себе. На миг я цепенею – в груди ком, плечи напряжены, – а потом он говорит:
– Аналогично.
И я расслабляюсь.
Наши лица в миллиметрах друг от друга, его нос касается моего, мы не сводим друг с друга глаз в этой темноте. Все звуки стихли, и есть мы – нет ни лучших подруг, ни братьев, ни родителей – никого, кроме нас. И тут он целует меня, и последние капли ожидания испаряются, и я чувствую, будто взмываю в небеса.
И с удивлением понимаю, что именно в этот момент до меня наконец дошло, что нужно жить дальше.
30
Я просыпаюсь – рука Гектора обнимает меня вместе с одеялом. Я не знаю, который час, понятно только, что время раннее: солнце еще не встало, и комната погружена в серый сумрак. Его татуировка у меня перед глазами, и я разглядываю ее – большую восьмерку, въевшуюся в кожу. Одна из линий немного толще – та, что образует большую S. Гектор отодвигает руку, отчего я вздрагиваю, и, когда поднимаю взгляд, я вижу, что глаза у него открыты.
– Это знак бесконечности, – тихо говорит он. Его телефон начинает вибрировать на столе рядом с нами, но Гектор лежит, не шевелясь, и не берет его.
– Что он?.. – шепотом спрашиваю я.
Гектор широко распахивает глаза, испепеляя меня взглядом.
– Ты знаешь, что он означает. Мы же вроде с этим разобрались?
Резко отстранившись, я выбираюсь из-под его руки. Мне хочется ответить, что я не знаю, к чему мы пришли.
Не знаю, чего я хочу от нас.
Кажется, за ночь все изменилось. Я не готова к такому сдвигу. Что произошло? Я была сама не своя, он был сам не свой. Нельзя сближаться, когда мы оба в таком раздрае. Я знаю одно: то, что ночью казалось таким чудесным и неизбежным, в пепельном свете дня выглядит совсем иначе.
Чувства все усложняют – господи, усвоила ли я что-то лучше? Фред был прав, мы оба целиком состоим из сложностей.
Гектор теребит телефон и прикладывает его к уху. Я выбираюсь из постели, подхватываю вещи и иду в ванную переодеться, пока он с кем-то разговаривает. Захожу внутрь, запираюсь. Смущение нарастает внутри меня, превращаясь едва ли не в тошноту.
О чем я только думала ночью? Почему разрешила ему поцеловать себя?
Зачем ответила на его поцелуй?
Я обхватываю себя, сквозь рукав футболки нащупывая бугры шрама. Зажмуриваюсь, чтобы перед глазами не всплыло воспоминание. Быстро одеваюсь и, сделав глубокий вдох, заставляю себя возвратиться в комнату. Нужно вернуть дистанцию между нами, пока не слишком поздно. Вчера я дала слабину, и теперь придется выстроить защиту заново.
Гектор стоит спиной ко мне и смотрит на улицу, шторы отдернуты, телефон прижат к уху. Увидев его, я теряю решимость и надолго упираюсь в него взглядом. Его голос едва ли на децибел громче шепота, разговор идет на испанском, и я, хоть не разбираю ни слова, понимаю, что дело неладно. Гектор заканчивает разговор вскоре после того, как я вхожу в комнату, и смотрит на меня с таким видом, что все, что я хотела сказать, становится неважным.
– Сестренка звонила?
Он коротко кивает, садится на диван, отворачиваясь в сторону.
– Что случилось?
Он роняет лицо в ладони и стонет.
– Эта поездка… Все идет не по плану.
– Гектор?
– Он в курсе, – говорит Гектор. – Отец знает, что я здесь.
Когда мы приезжаем в больницу, сразу становится понятно, что сегодня все будет совсем иначе.
Мы идем в палату мамы Гектора, но медсестра отправляет нас в соседнюю комнату, где уже дожидаются двое мужчин. После той новостной заметки отца Гектора я узнаю сразу же. Ни «привет». Ни «шесть недель прошло, я так соскучился, сынок». Ни «как ты». Ни «мне жаль, что с мамой случилось такое».
– Какого черта ты творишь? – только и говорит он. – Заявиться сюда – невозможная наглость, Гектор. Даже для тебя. В такой момент ты только мешаешь
