материнское.
Она меня удивила, взяв ладонями за лицо и поцеловав в губы. И прямо перед этим посмотрев мне в глаза. И мы поцеловались, не спеша, чуть постанывая. Я выпустила язык ей в рот, почувствовала, как она сглотнула, и ее ладони медленно передвинулись мне на затылок. Она сильнее притянула меня к себе, и тут уже я почувствовала себя как дочь – та, которую защищают, а матерью стала она. Нет, даже не так: мы обе были дочери, равные друг другу, и мне нравилось быть равной. Мы были вместе, и у нас была сила. И я чувствовала, что этот наш поцелуй может поддержать ритуал любви женщины к женщине на все следующие эпохи.
Я опустилась к ее грудям и потерлась лицом о ее блузку, крепко прижалась, чтобы она меня по-настоящему почувствовала, и у нее соски затвердели под тканью. Она не остановила меня, когда я расстегнула ей верхнюю пуговицу, потом еще одну и еще одну, и наконец блузка у нее распахнулась, и я увидела ее тело, тяжелое, бледное, самое важное на свете. Лифчик – скромный, бежевый, – натянулся, сдерживая груди. Ниже перекатывались волны живота, широкий и глубокий пупок поднимался и опускался с дыханием. Меня переполняла благодарность за все, что я вижу, за то, что она мне дает глазеть вот так на себя.
Я обняла ее, и мы слегка покачнулись. Потом я на нее залезла, обхватив ногами, широко их расставив, я чувствовала силу и мощь собственных бедер, целуя ее влажный рот и расстегивая ей сзади лифчик. Сняла его с нее медленно, и груди вывалились наружу: великолепные тяжелые маятники, совсем на мои не похожие. Соски размером с серебряный доллар, окрашенные бледно-бледно-розовым. А под ареолами – сетка жил, синих и темно-красных, гоняющих кровь, что поддерживает жизнь.
Я присосалась к соску, щекоча, сжимая, чуть пощипывая другой, жалея, что у меня не два рта. Нет, мало: по одному на каждую грудь, один на шею, один на пупок, на рот, на вульву, на глаза. Каждую секунду я ждала, что вдруг выйдет что-то восхитительное, сладчайшее: ирисовый топинг, теплая карамель, мед. Я передвинулась к соску, поцеловала его, потрепала языком нежно-нежно, будто это клитор. Я уже была перевозбуждена и чуть переусердствовала, она пискнула – но я посмотрела ей в лицо, и она улыбалась.
Все это было розовым. Я скользнула вниз и оказалась лицом к лицу с ее животом, целуя его весь-весь, легкими поцелуями, едва заметно покусывая любовно. У нее были три валика жира, и я каждый из них покрыла поцелуями, представляя себе, что они – огромные губы, и моя верхняя губа попадала иногда между двумя такими, и язык высовывался попробовать, что там внутри. И эти щели между валиками были для меня как другая щель, и я думала: «Невероятно, сколько щелок, сколько исследовать и узнавать».
Она постанывала, вздыхала учащенными вдохами, без всякого стеснения, будто знала, что каждая часть ее тела достойна наслаждения. Я хотела оседлать ее икру, просунуть между своих ног, но боялась об нее тереться, и поэтому терлась о прилегающий к ней воздух, воображая ощущение ее ноги у меня между ляжек, трахая ее нематериально.
Она наклонилась и положила руки мне на грудь, массируя грудину и ключицы, как Ава Гарднер Кларку Гейблу. Грудей она не касалась – только костей над ними. Я попыталась податься вверх, чтобы мои груди оказались у нее в руках, но она осталась на верхней части, а потом перешла на плечи.
– Сильные, – сказала она.
– На самом деле нет, – ответила я.
– Хочешь, чтобы я тебе с животиком что-нибудь сделала? – спросила она вдруг.
– С животиком?
– Поцеловала? Как ты мне?
– Окей, – засмеялась я.
– Ложись на диван.
Мы сменили положение, я легла на диван и закрыла глаза.
Она приподняла на мне майку, открыв только живот. Он уже не был плоским, но мышцы еще были. И Мириам стала целовать меня вверх и вниз. Она обходила меня по кругу, тыкаясь лицом, чуть сдвигая пояс юбки – сладчайшая пытка. У меня в паху задергалось, и ее поцелуи стали медленнее. У меня напряглись соски. Я накрыла ладонью ее руку и направила к своей груди.
Она быстро отодвинулась.
– Ой, прости, – сказала я. – Это я перестаралась?
Но я и сама знала, что да.
Глава пятьдесят четвертая
Я боялась, что теперь Мириам будет держаться от меня подальше, что даже не даст о себе знать. Представляла себе, как придется идти в «Йо!Гуд» и в паузах прожевываемого йогурта, посыпанного зожными батончиками, умолять ее прийти, стоя в клубах сигаретного дыма от помойки. Но она вернулась на следующий день вечером, и возвращалась каждый вечер той недели: семь дней Мириам.
Это был своего рода наш миф о Сотворении – семь дней и семь ночей, начатый раввином в цветке каллы и божьим космическим гудком. У меня было такое чувство, будто начался новый календарь. Я перестала считать дни детокса от матери и стала считать ночи Мириам.
На третью ночь я оседлала ее поверх юбки и стала бешено тереться о мясистый купол между пупком и лобком. Я почти на нее легла, но мне хотелось заставить ее кончить первой. Все еще в одежде, я устроилась между ее толстых ляжек. И пустила в ход то, что у меня было: тазовую кость, бедро. Я билась об нее, а она подо мной вздымалась и опадала. А потом она ахнула, и я стала целовать ей губы, впитывая в себя ее звуки, а она стонала в голос.
– Тебе хватило? – спросила я ее, гладя ее волосы, когда мы потом распластались на моем диване, все еще переплетя ноги.
Она кивнула, и мы еще какое-то время лежали тихо.
– Цикады, – сказала она наконец.
– Что?
– Цикады на улице. В траве.
Я никогда раньше их не замечала. Но сейчас, когда она мне указала на них, я только их и слышала. Они мне заполнили слуховой канал и череп, накрыли теплым мятным одеялом.
Глава пятьдесят пятая
На четвертую ночь мы устроили себе нормальное свидание. Сели в «Золотом драконе» друг напротив друга в угловой кабинке в глубине и распили «Чашу скорпиона» и «Синие Гавайи».
– Открой рот, – хихикнула Мириам, держа в зубах соломинку.
– Зачем?
– Открой, и все.
Я послушалась. Она выудила из «Чаши скорпиона» вишню и положила мне в рот.
– Мммм, – сказала я. – Вишнетительно.
– А еще?
– Вишнеснятинка. С легкими нотами вишни.
– Ага, – согласилась она. – И это
