на «дук»...
- Ну - тут весь вопрос: а есть ли у Маэльдука литературный талант?
Терентий Иванович немного сбавляет скорость.
- Тогда скажите, а как реально определить, есть он у писателя или нет? Это книга хорошая или плохая? Помните, Леонид, физик наш, кстати мы сейчас едем к нему, упоминал... эту... как ее там... мензурку...
- Мензуру Зоили.
- Ее ведь не существует. И как тогда?
- Никак, - сдержанно отвечает Маревин. - В искусстве формальных критериев, в отличии от физики, нет. Литература - это не научное, а гуманитарное знание, оно аналитическим определениям в принципе не поддается. Здесь возможно только экспертное мнение.
- А кто эксперты? Я имею в виду - судьи-то кто?
- В основном - квалифицированные читатели и профессионалы. Те, кто много и постоянно читает, и не муру всякую фэнтезийную, не про драконов, не про героических попаданцев в Советский Союз, не про возвышенную до хрена и больше любовь, а классику, российскую и мировую, устоявшийся литературный канон.
Мэр, не соглашаясь, покачивает головой:
- Так ведь вкусы у всех разные.
Маревин аж передергивается, словно дунуло из окна машины чем-то гнилым.
До чего же навяз в зубах этот якобы убийственный аргумент.
- Нет, это миф, - говорит он холодновато. - У большинства, у преобладающего большинства никакого вкуса не имеется вообще. Народный вкус - это отсутствие вкуса. Там вкуса в принципе не существует, есть лишь определенные предпочтения. Одному нравится, как он, отождествляя себя с героем, без особых проблем рубит в сечку своих врагов, другой - как она, вся из себя такая, вдруг обретает магические способности и вместе с ними опять-таки до хрена возвышенную любовь... Не путайте литературный вкус с музыкальным, тот дается с рождения, это анатомическая особенность, так устроены у человека барабанные перепонки, главное - его можно проверить, взяв камертон. А с литературным вкусом отнюдь не рождаются - его следует ставить, его следует развивать. Помните, на выступлении в Клубе, вы же присутствовали, я говорил про пятьсот книг, которые надо прочесть? Имейте в виду, их действительно надо прочесть... А что касается квалифицированной аудитории, тех, кто уже не один раз все это прочел, то - да, вы правы: расхождения есть, но общего, как ни странно, гораздо больше, процентов девяносто, я думаю, и потому время расставляет всех по своим местам, не сразу и не всегда справедливо, но расставляет... Конечно, ничего не поделаешь, тех, кому нравится Пикуль, - помните, вероятно, такого, лет двадцать назад гремел? - всегда будет больше, чем тех, кто предпочитает Тынянова или Трифонова. К счастью, литературные границы канона определяет не пассивное большинство, а творческое меньшинство.
- И все же сколько случаев было, когда писателя при жизни не признавали, а потом, через много лет, вдруг...
Маревин тут же перебивает его:
- Каких-таких случаев? Назовите хотя бы один!.. Непризнанные при жизни гении - это тоже народный миф, утешение графоманов, бьющихся как рыба о лед. Дескать, современники мною пренебрегают, зато непременно оценят потомки. И, пожалуйста, не надо про Кафку - он оба свои знаменитые романы не завершил, потому они и не были напечатаны. И не надо про Андрея Платонова, его не читатели отвергали, а советская власть, это очень специфическое явление. В литературе не было непризнанных гениев, учтите, я проверял. В живописи - сколько угодно. В музыке - вероятно, тоже; не знаю, не могу утверждать. В литературе - категорически нет. Все, кто потом стали классиками, получали признание уже при жизни: больше - меньше, но практически все!
Он слишком горячится и задыхается. Он даже начинает жестикулировать, от чего долгое время себя отучал. Перехватывает удивленный взгляд мэра. Понимает, что надо бы поспокойней, но ведь как: ведь в тысячный раз выслушивает эту непроходимую чушь.
Сколько можно?
Выручает его телефонный звонок.
- Да!.. Что?.. Здравствуйте!.. Извините, не понимаю, вы это о чем?
Наконец соображает, что звонит Эжен Смолокур, режиссер из театра, одуванчик, вертлявый такой. Они хотели бы инсценировать его повесть.
- «Науку расставаний»? Да ради бога, - отвечает Маревин. - Да пожалуйста. Но должен честно предупредить, что это не лучшая моя вещь.
Неосторожное замечание. Поскольку на него сразу же обрушивается горячечный монолог: и как его, Смолокура, до глубины души потряс этот текст, и сколько там смыслов, эмоций, скрытых когнитивных слоев, и как восторженно приняла его вся их труппа, и какой, вы только представьте, там можно сделать изумительный антураж - никаких вещественных декораций, просто на стенах-экранах черно-белые фотографии Петербурга, такая камерная феерия, метафора современности: мы живем в искаженной реальности...
- Да-да, я понял, - прерывает его Маревин. - Ну что ж... Желаю успеха.
Мэр, уловивший суть разговора, покачивает тяжелой башкой:
- Опять денег будет просить. Марафон провалил, теперь задумал спектакль. И ведь не откажешь ему... учитывая ситуацию... Ах, да не в деньгах тут дело! Я бы все деньги отдал, и бюджетные, и даже свои, и пост мэра в придачу, лишь бы это остановить. Вон - посмотрите.
Он кивает на длинные, метра три высотой, хлысты странных тяжеловесных цветов, нетерпеливо, будто живые, подрагивающих зонтичными соцветиями. Они мертвенно-белесого цвета, впечатление неприятное.
- Что это?
- Борщевик Сосновского, - поясняет Терентий Иванович. - Или «месть Сталина», еще так его называют. Вывели в свое время такую кормовую фигню, целыми полями высаживали. А потом выяснилось, что молоко у коров от него горчит. Ну и превратился в сорняк. Теперь вот у нас вдруг проклюнулся, растет - сантиметров по десять в день, кое-где уже целые джунгли. Имейте в виду: ядовитый, трогать не рекомендуется. Пожалуйста - вот нам еще, будто мало, напасть. Да пусть хоть по десять спектаклей ставят! Да пусть хоть по двадцать, да ради бога, пожалуйста! Да пусть хоть сальто-мортале делают на ушах!..
Машина поворачивает на улицу явно производственного района, вдоль которой тянется унылый бетонный забор, и тормозит у невзрачного одноэтажного здания из серого кирпича. Дверь в здании просела, обшарпанная, пыльные окна забраны железной решеткой. Судя по виду, какая-то среднего ранга контора. Внутри однако чистый линолеум, вполне
