Это что-то невероятное.
Чудеса в жизни, конечно, случаются, но ведь не до такой же степени, чтобы как обухом по башке.
Однако, уже в следующую секунду, когда девушка за стойкой поднимает лицо, он осознает, что это никакая не Лара. Сходство несомненное, но - намного моложе. И стройнее, и чуть выше ростом, и прическа другая. Нет, это не Лара. Это ее дочь... как там... кажется, Юлия... Та, что из колледжа, прорвалась сюда, чудом, дня три назад...
Потрясение тем не менее сильное. Маревин даже не помнит, как он берет кофе и усаживается за столик. Все это вываливается у него из сознания. Лишь минут через десять он начинает немного соображать и лишь тогда замечает, что посетители - с десяток, не больше - его старательно игнорируют. Так старательно, что он оказывается как бы в горячем фокусе, как бы под толстой лупой, которая сконцентрировала на нем солнечные лучи, - прожигает насквозь, того и гляди задымится. Ощущение не слишком приятное. Особенно когда он случайно пересекается с Юлией взглядом и вдруг вместо нее вновь видит Лару - именно в том же передничке, в блузке, с беджем, где отчетливым шрифтом начертано ее имя, невозможно живую, невозможно веселую, с тем же откровенным, нетерпеливым взглядом, напоминающим, что она будет ждать его в своем кабинете.
Правда, картинка эта тут же подергивается туманом, становится мутноватой, пересекают ее какие-то белесые полосы. Нет, не полосы, рыхлая паутина, она опутывает кафе от пола до потолка - лежит на столиках, свисает лохмами со светильников, колышется от сквозняка из дверей ажурными полотнищами. А справа, перед провалом служебного коридора, беспомощным мотыльком распята на стене Лара-Юлия: прижата оранжевой сетью, дергается, открывает рот в беззвучном и бесполезном крике.
Это опять потрясение. Маревин снова на какое-то время вываливается из реальности. Смутно, кадрами призрачной киносъемки, перетекает мимо него все тот же оживленный, полный солнца проспект... тот же ползущий по его осевой линии самосвал, груженный мешками, раздутыми трухой и обломками... те же люди, перекапывающие газоны... рядом с ними - пустоватый, лазурный, с открытыми дверями троллейбус... та же Вязовая улица с особнячками, с боярышником, осыпанным кровавыми ягодами...
Что-то соображать он начинает уже только в квартире: окна распахнуты, через гостиную, промывая сознание, струится упругий воздух из сада, колышется штора, вспархивает с письменного стола исполосованная каракулями четвертинка бумаги.
Что это было - прошлое или будущее?
Сон наяву, исковерканный смятенным сознанием?
Или какой-то вариант параллельного мира, который, быть может, пытается осуществиться?
Он машинально опирается о подоконник. День в разгаре, все заполняет голубизна раннего осеннего неба. Звезд не видно, но он знает, что они смотрят сейчас на него из невообразимых для человека черных космических далей.
Они - сияют.
Они призывают его.
Маревин вроде бы даже слышит их голоса - магические, умытые холодом, мелодичные, из горного хрусталя, как неземное, ангельское пение терменвокса.
Так звучит голос Логоса.
Вселенная вовсе не умирает, она живет, и жизнь ее не будет исчерпана, пока этот голос летит, преодолевая пространство и время. Пока исполняется космическая симфония сотворения. Слабенькие обертоны Маревина - то, что он видит, то, что он чувствует, - естественно встраиваются в ее музыкальный лад. Он ощущает несомненную причастность к нему. В нем тоже начинает что-то понемногу звучать. Нет больше отдельности Вселенной и человека. Мы - нечто единое, мы созданы из праха сгоревших звезд. Собственно, мы все причастны к сотворению мира. Каждый наш шаг, каждое слово, каждая написанная нами строка. И пока мы его творим, он существует. Более того, пока есть мы, он будет существовать. В этом подлинный смысл копенгагенской интерпретации: мир станет таким, каким мы его сотворим.
Он до боли сжимает жесткие ребра окна. Тихо приоткрывается дверь, за которой брезжит что-то неведомое. Неясные какие-то, заманчивые очертания. Маревин слегка дрожит, ему эта дрожь хорошо знакома: так начинался у него предыдущий роман.
И, вероятно, так уже начинается нынешний.
«Идет ветер к югу, и переходит к северу, и возвращается ветер на круги свои. Восходит солнце и солнце заходит и спешит к месту своему, где оно снова взойдет»
Да, все именно так.
Он умер, но теперь он воскрес.
Солнце восходит.
Из рассыпчатого сухого песка наконец проступает драгоценная влага.
Он пока не видит никаких конкретных реалий. Он еще не знает, каким будет этот новый, едва брезжащий, смутно зарождающийся сюжет и какие персонажи наполнят его хором своих страстей. Он не знает, будет ли это полифония или простое линейное повествование. Он не знает ни композиции, ни интонации, ни бытийной фактуры.
Ни одного имени.
Вообще ничего.
Ничего, ничего этого он не знает.
Однако он уже знает, скорее предчувствует, о чем будет писать.
Это будет роман о том, что все в мире связано: жизнь отдельного человека и жизнь Вселенной, тонкий свет звезд и смысл нашего существования, рождение и умирание, холод Космоса и эстафета творения, которую мы должны нести сквозь него.
У него от нетерпения начинают подрагивать пальцы.
И он уже знает, неизвестно откуда, какой здесь будет первая фраза.
Энергичная, движущая весь текст строка.
Можно не записывать.
Она всплывает и сразу же оседает в сознании.
Маревин уже видит ее на экране, напечатанную иероглифами отчетливых букв.
Именно такой, какой она и должна быть: «Ночью ему снится Зимайло».
