зарождающаяся в интервале между жизнью и смертью. И не бактериальные маты, как полагает Яков Границкий. Скорее подобие тараканов, селящихся в наших домах, укрывающихся в щелях, в перекрытиях, питающихся объедками, - загробный мир, который иногда прозревают визионеры. И не столько они, «тараканы», вторгаются к нам, сколько мы, постепенно погружаясь в Ничто, сами становимся псевдожизнью. Вот граница, которую следует отодвинуть.
Пора заканчивать разговор.
Слишком уж возбужден Леонид, и Маревин чувствует, что заражается этим его возбуждением.
- Да, - соглашается он, стараясь, чтобы голос звучал примирительно. - Наука, литература, творчество... создать нечто из ничего... противостояние энтропии... Выглядит, не буду спорить, красиво, и придает нашему существованию смысл. Но, Леонид... э... э... э... давайте сравним масштабы: личность и мироздание. Капелька воды из пипетки и мировой океан. Костер в бескрайней степи, видимый, конечно, издалека, но освещающий лишь круг ближней травы. Извините, я тоже буду пользоваться метафорами. Что в этой ситуации может сделать один человек? Ладно, пусть даже нас будет двое... трое, пятеро, ну - не знаю... Ладно, в конце концов пусть нас будет даже несколько тысяч. Соотношение все равно остается: бесконечно малое и бесконечно большое. Может ли тысяча муравьев сдвинуть Монблан?
Леонид слегка обмякает.
- Все верно... это проблема. Знание и псевдознание, творчество и псевдотворчество, которое сейчас заполняет мир. Вот вы, поскольку писатель, скажите, каково в современной литературе соотношение творчества и имитации оного, наверное, один к десяти?
- Навскидку?
- Ну - приблизительно.
- Точнее было бы - один к ста.
Он вспоминает: Лемехов, Бобков, Залепович... Мурсанов... Манечка Дольская... и прочая литературная хтонь... Короеды, выедающие дерево Иггдрасиль изнутри, от чего оно сохнет, превращаясь в страшноватый скелет.
- Ну вот - удовлетворенно говорит Леонид. - И у нас, в науке, ситуация нисколько не лучше. Не исследования, а - презентации, не поиск истины, а гонка за финансированием... Индекс Хирша, наукометрия, черт бы ее побрал!.. Простенький результат, с гулькин нос, размазывается тонким слоем по толстому ломтю псевдонаучной риторики. Читаешь очередную статью - однообразное бла-бла-бла... Имитация, симулякр, как бы это назвал Бодрийяр. Ну а псевдотворчество уже не поддерживает созидающий импульс Логоса, напротив, ослабляет его, вычерпывает из него витальность, чтобы создать некий псевдопродукт. Тут, как хотите, но все же прав Фиц Зоммерфельд. Псевдотворчество кислотой проедает в реальности лакуны несуществования, поглощает, впитывает ее, преобразуя в Ничто. Причем масштаб этого поглощения непрерывно растет. Новости смотрите? Проталины появились уже и в Москве... - Леонид переводит дыхание. - Не беспокойтесь, Андрей Петрович, я еще не сошел с ума. Но мне нравится мнение, которое однажды высказал Нильс Бор: гипотеза должна быть безумной, только тогда есть шанс, что она окажется истинной. А по соотношению человеческих и вселенских масштабов... - Он задумывается, щелкает пальцами, легкий звук, как теннисный мячик, отскакивает к потолку. - Вы об Илье Пригожине что-нибудь слышали, о его теории неравновесных систем? Между прочим, нобелевский лауреат. Так вот Пригожин считает, что сложная динамическая система по мере развития становится все более неравновесной, неустойчивой, если говорить простым языком, а потому даже микроскопическое воздействие на нее может привести к грандиозным последствиям. Толкните камешек с вершины горы, и если он ударит в неустойчивую массу камней, та с грохотом лавины покатится вниз.
Маревин кивает:
- Это сильный пример.
- Я имею в виду, что даже один человек при всей его малости способен многое изменить. Короче, я -е ду.
И он изображает ладонью поезд: чух-чух-чух... ту-ту-ту...
Вдруг - подмигивает:
- Если человеку не за что умирать, то ему и незачем жить.
- Ну что ж, - говорит Маревин. - Совершенно искренне: желаю успеха...
Если честно, ему сейчас не до высокоумных концептов. Сразу же после физика ему опять - в который раз за эту неделю - звонит Дарина и дрожащим голосом сообщает, что написала очередной рассказ.
- Вы не могли бы его посмотреть?
Она снова переходит с ним на отстраненное «вы».
И Маревин опять уклоняется:
- Я тебе что сказал, помнишь? Напиши десять рассказов, лучший из них я прочту. У тебя сколько сейчас?
- Четыре...
- Вот, садись за стол и пиши.
- Я не знаю, о чем писать. - В горле у нее слезный комок, сквозь который еле-еле протискиваются слова.
Сейчас разрыдается.
Этого еще не хватало!
Однако Маревин тверд:
- Тут я тебе ничем помочь не могу.
У него в горле тоже комок - не слезный, но судорожный, плотно перехватывающий дыхание. Голос от этого идет с астматическим раздражением. Но, вероятно, так даже лучше: Дарине незачем знать о его собственных переживаниях. Ведь каждый раз, когда она вот так, надеясь на что-то, звонит - а приходить к нему Маревин ей категорически запретил - он вспоминает, как они ранним утром ехали на велосипеде. Как она всем телом, так что чувствовалась упругая грудь, отчаянно прижималась к нему, как дышала в ухо, какой лихорадочный жар от нее исходил. И как он напрягался от этой доступной близости, и как шуршали шины в проплешинах сухого песка, и как потрескивали под колесами ломкие веточки, и как брызгали прямо в глаза ослепительные солнечные промельки сквозь листву. И как его внутри скрючивало и корежило: ведь Лара, Лара, боже ты мой, только что умерла, пять дней назад, или шесть? - а он, опомниться не успел, уже с ума сходит по какой-то шалой девчонке. Но ведь жалко ее, жалко, невыносимо, тоже до слез. Свои пятнадцать минут известности Дарина, разумеется, получила, и по местному радио выступила, и на телевидении помелькала, и «Красовск сегодня» напечатал ее, кстати, не слишком удачный портрет. Но почему-то эти пятнадцать минут у нее превратились в немощные пятнадцать секунд. Критики, наряду с журналистами, поначалу ее, конечно, упоминали, отмечали особенности игры «талантливой молодой актрисы», но как-то очень уж снисходительно, через губу, и, словно сговорившись, подчеркивали, что тут и играть-то, в сущности, было нечего: поворачивайся, ходи по сцене, как того требует режиссер. Ну а потом, примерно через неделю, ее и вовсе за ненадобностью списали: в фокусе внимания, естественно, пребывал Маревин. Ну
