еще Смолокур расцвел пышно, как георгин, трепеща всеми яркими лепесточками. Одних интервью, между весьма пространных, дал, наверное, штук сто пятьдесят. Тут, правда, чувствовалась слабина: выдыхается, повторяет одно и тоже, скоро осыплется. Ну и Балагина тоже расхваливали за его «красочный, изумительно точный, эмоционально насыщенный монолог». А вот Дарину, если где-то и вспоминали, то в примечаниях, кратенько, дескать, такая в спектакле тоже была.
Несправедливо?
Несправедливо!
Она звонила ему в полном отчаянии, маялась детской обидой, спрашивала, захлебываясь, что происходит, они как будто слепые, с ума можно сойти! Ведь я тоже, тоже, ты видел, выложилась до дна! Словно тыкала Маревину в сердце тупой иглой. Одно время он даже хотел напечатать где-нибудь соответствующий материал - воздать должное «поразительному таланту сценирования, неожиданной редактуре Дарьи Карелиной (настоящее ее имя, наконец-то узнал), которые фактически и создали гипнотизирующий зрителя, специфически театральный текст», уже и отдельные фразы начал набрасывать, но потом, поразмыслив, остынув, решил, что с этим лучше бы пока подождать: ничто так не стимулирует творческие порывы, как явная несправедливость. И вообще ей надо понять, что творчество - это радость, настоянная на мучениях. Одно от другого, как ни старайся, не отделить. У Юрия Трифонова, помнится, он где-то читал, сказано, что для счастья требуется столько же несчастья, сколько и счастья. Или это еще Достоевский сказал?.. Так что пусть немного помучается, ей на пользу пойдет. За счет негатива расширится диапазон эмоций. А чистое, незамутненное счастье - это смерть для творческого человека. Счастье, как ни странно, эгоистично, оно, подобно наркотику, вытесняет собою все. Счастье - это такое бытийное состояние, когда уже ничего больше не надо - только именно счастья, еще больше счастья, сладкого морока, застилающего глаза. Счастливые люди ни стихов, ни прозы не пишут. И вообще: автор пишет не потому что ему хорошо, а потому что невыносимо и нескончаемо плохо. Есть боль, которую требуется изжить, отделить от себя в виде книги, дав ей самостоятельное существование. Тогда она несколько утихает. Настоящий писатель не живет, чтобы писать. Настоящий писатель пишет для того, чтобы жить. И если Дарина сумеет превозмочь нынешнюю несправедливость, если сможет, вопреки всем и всему, как сквозь преющий дерн, прорасти сквозь нее, то, возможно, она напишет хороший рассказ, или повесть, или даже, если повезет, приличный роман. Ну а если все-таки не сумеет, если зерно засохнет, если помутнеют зрачки, что ж, не его, Маревина, будет в этом вина. Он сделал для нее все, что мог.
Наконец, превозмогая себя, он выбирается из квартиры. Сколько можно лежать на тахте, без движения, тупо уставясь в расплывчатую белизну потолка. Его неудержимо тянет в кафе «У Лары», в мимолетное прошлое, которое удивительным образом никуда не исчезло. Ему кажется, что стоит туда войти, и он снова увидит ее саму, как ни в чем не бывало хлопочущую за стойкой бара. В фирменной передничке с беджем, в коротком тесноватом платье, облегающем тело. Он отчетливо понимает, что это иллюзия, так не будет, время не повернуть назад, но в Красовске за полтора месяца, которые он здесь пропыхтел, было уже столько разных чудес, что почему бы не случиться еще одному.
Он довольно уныло шагает по Вязовой улице, мимо кремовых, как взбитые сливки, особнячков, пустых и молчаливых по-прежнему: хозяева их не спешат сюда возвращаться, механически поворачивает на проспект, не очень понимая, а стоит ли? - распахивает глаза, и его, словно новорожденного, вдруг окатывает волной внезапно пробудившейся жизни. Оказывается, здесь все движется, все закипает, все пенится и бурлит, все полно красок и перекликающихся голосов, все мельтешит, все непрерывно меняется, словно во встряхиваемой тубе калейдоскопа. Бригада рабочих в комбинезонах, в марлевых повязках на лицах, осторожно, двуручной пилой вжикает по стволу пересохшего борщевика: двое пилят, двое в перчатках поддерживают, чтобы ствол не сыграл, а потом толкают его с криком: «Поберегись!..» - и борщевик, похрустывая, сминая соцветия, заваливается вдоль тротуара. Тут же его, подрубив, ломают на части, а образовавшиеся поленья и сучья забрасывают в самосвал.
- За город отвезут и сожгут, - переговариваются женщины, остановившиеся возле Маревина.
Другая бригада сгребает и заметает мусор - опилки, обломки, веточки - ссыпают их в пластиковые мешки. А еще одна, эти в синих халатах, вооружившись швабрами, моет витрины универсама, окатывает их водой, протирает тряпками насухо, жесткими щетками вычищает пыль из щелей. И дальше по проспекту не бригады уже, видимо, просто жители ближайших домов, яростно вонзая лопаты в землю, перекапывают газоны - те пятна, где превратилась в слизь умершая трава. А сверху из динамиков, прикрепленных к фонарным столбам, задавая ритм и рабочий настрой, грибным, веселым, посверкивающим на солнце дождем льется на них песенное вдохновение: «Мы с чудесным конем / Все поля обойдем, / Соберем, и посеем, и вспашем. / Наша поступь тверда, / И врагу никогда / Не гулять по республикам нашим!»
Поразительная картина.
А еще он замечает группу людей, отдельно от всех сомкнувшуюся на середине проспекта. Они странно перетаптываются на месте, будто не зная куда идти, карикатурно движутся: каждый жест состоит как бы из отдельных фрагментов, как куклы, поворачивают туда-сюда головы, и, даже не видя лиц, Маревин догадывается, что глаза у них из вываренного желтка. Но вот один из них делает шаг вперед, путаной походкой приближается к тем, кто перекапывает газон, ему сразу же, не спрашивая ни о чем, суют в руки лопату, и он, постояв немного, постепенно что-то припоминая, начинает тыкать ей в землю - сначала неловко, а потом все увереннее и увереннее.
Так ведь это субботник, соображает Маревин. Мэр вчера объявил общегородское мероприятие по очистке улиц. «Все вместе возродим наш прежний Красовск!» - так он сказал. В вечерних новостях это было, и повторяли утром - Маревин как-то не обратил внимания. Дойдя до кафе, он видит, что тротуар перед ним тоже уже подметен, стекла протерты до зеркального темноватого блеска, внутри несколько посетителей, все как прежде, только Лары нет за длинной продолговатой стойкой.
Впрочем, почему нет?
Вот же она!
Лара и в самом деле как ни в чем не бывало склонилась у кассы, нажимая на клавиши, вглядываясь в экран и черкая что-то карандашом на бумажном листочке.
Маревин потрясен.
Он не верит своим глазам.
Он буквально замирает в дверях, не решаясь шагнуть внутрь помещения.
