нюх. И наметанный глаз… Ну, ты знаешь, о каком начальничке речь. О том самом, кому звонила, когда я находился в его кабинете. Не было б твоего звонка, может, и не было бы вообще ничего, в том числе и этого текста, и мы продолжали бы с тобой встречаться и «общаться». Ведь повода к подозрениям ты не давала. И ты продолжала бы меня продавать…
Как-то мы выходили из моего кабинета, усталые, встрепанные, и прямо у двери нас встретил мой сослуживец, — как он потом говорил, его поразило, что ты даже взгляда своего осоловелого не опустила, будто приходила и запиралась со мной, чтоб рассматривать, например, марки. Выдержанная актриса, умная, хладнокровная, цинично-расчетливая, что называется, без комплексов. (Что кое-кому как раз и надо.) Настоящая лицедейка. Прирожденная шпионка. Из тебя могла бы получиться неплохая миледи. А может, еще и получится… Лишь клейма на плече не хватает.
И понятно теперь, почему актеров запрещали раньше хоронить на кладбищах, а хоронили или за изгородью, вместе с самоубийцами и иноверцами, или свозили на специальные могильники, туда, где закапывали бродяг — без покаяния и причастия, — казненных душегубов, проституток и прокаженных. В Москве такое кладбище называлось — «Останки». Теперь на тех проклятых костях стоит шприц телебашни, который круглосуточно делает всем нам соответствующие инъекции…
У тебя экзотические пристрастия. Поначалу они забавляли меня. Насчет гладкошерстных африканских сервалов ничего не скажу, видеть не приходилось, хотя подозрения были, а все остальное, пестро-цветное, тебя привлекало, как муху мед. Кого только из иностранцев, нацменов и просто чурок у тебя ни перебывало! Были тут и рыси узкоглазые, и кимры бесхвостые, и персы лохматые, изнеженные, и мау египетские, и бородатые американские келы, и ангорцы-«калико», и китайские «арлекины», и золотистые сиамы синеглазые. Не было разве что японских бобтейлов да британских голубых… Вот уж воистину, как назвал тебя один мой друг — полиглотка. Так и тянет к чужим языкам… Ты же называла, лукаво улыбаясь, эти свои пристрастия — «разнообразить букет». От таких букетов бывают совсем другие «букеты»…
Когда ты стала изучать японский, кошачий язык, который тебе жутко нравился — может, оттого, что сама чуть-чуть похожа на японскую короткохвостую кошку, — ты в самый критический, самый сладкий момент стала восторженно восклицать: «Банза-ай!» — подстегивая тем самым, ускоряя мой ритм, когда ноги твои загорелые на моих плечах, исколотых татуировками, и я томительно выдыхаю: «О, шайтан!» — как и подобает степному, евразийскому коту, чьи предки терлись о юхтевый, смазной гутул великого и непобедимого хана-ханана Чингиза, и ты не можешь удержаться от самозабвенной, самодовольной, благодарной и блаженной улыбки лукавой и мурлычешь тихонько: о-о-о-о, мур-мур!
Ты была самая сексапильная, самая желанная кошечка в безбожной и многогрешной, многоженной и многодетной жизни многоблудной, забубенной моей. Жгучая брюнетка с яркими полными губами, с темными усиками, осиной талией и пышными женскими — ах! — кошачьими формами. Настоящая «ша нуар». Потому и прощал тебе все. С тобой я не чувствовал возраста, я круглый год, каждый день, всякий час ощущал себя котом мартовским. И все-таки вынужден давать тебе отставку — старой, растолстевшей, поглупевшей, подурневшей, — я вынужден начинать праведную жизнь. Обманывай и наставляй рога теперь недалекому, самовлюбленному мужу своему…
Ведь ты позвонила, ты доложилась тому начальничку, тому легавому пойнтеру, именно в тот самый день и час, когда в кабинете у него находился я. Они вызывали меня к себе в организацию, которую сами же в шутку зовут «конторой по сбору собачьей шерсти», хотя шерсть их интересует не только собачья… Они предлагали сотрудничество, которое представляло собой редактирование какого-то их собачьего альманаха. Намекали на большее, рисовали широкие перспективы. А я прикидывался дохлым бараном. Пока говорили, позвонил один рыженький пузатенький котейко, редактор очень влиятельной газеты, и они поболтали о последних публикациях, потом ведущая очень криминальной передачи, крашеная драная кошка, проконсультировалась насчет чего-то незначительно-интимного, потом телережиссер, грузный котяра с репутацией трубадура, посоветовался по кадровому вопросу. Боже мой! И это все известные представители уважаемого семейства кошачьих! А я им верил. А тут — все схвачено… Мне намекали, что без их собачьей протекции и визы не решается ни один более-менее важный кошачий вопрос. Поэтому, дескать, парень, ты и на улице, без работы, поешь по подворотням свои баллады да серенады. А можно было бы иметь каждый день тарелку вкусного и полезного «китти кэт».
Тут как раз и раздался тот злополучный звонок. Мой визави поднял трубку, пролаял: «Да!» — открыл тетрадь, спросил: «Кто говорит? A-а… Товарищ старший сеттер в отпуске, будет через неделю. Диктуйте, я запишу и передам». Он ткнул когтем в телефонный пульт, — неожиданно включился динамик громкой связи, — я услышал твой мурлыкающий голос и оторопел. Ты докладывала, что закончила работу с объектом номер три и переключаешься на работу с объектом номер пять. Докладывала кратко и четко, как заправский служивый мопс. Рыжий пойнтер поспешно ткнул в другую кнопку, отключил громкость — и, озираясь на меня, стал записывать твой доклад. Я успел заметить, под какой псевдоним он заносил твою информацию… Однако дела! Похоже, что «объект номер три» — это я, собственной персоной. Помнится, ты не раз спрашивала: когда же я увековечу тебя? Я отшучивался: ужо еще! Не мог же я сказать, что стараюсь петь только о чем-нибудь значительном, о том, что люблю или ненавижу. О том, что «достанет». О таких, как ты, среднеарифметических, невыдающихся, теплохладных, которые ни рыба ни мясо, петь — только время терять… И вот — пою. На крыше, в осеннюю промозглую ночь. Ты своего добилась. Ты меня — достала! Сколько кошек собралось — жуть! А все из-за какой-то облезлой шлюшки, мнящей себя куртизанкой ловкой.
А знаешь, под каким псевдонимом фигурируешь в тех «делах»? Тебя зовут — «Щербатой». Потому что верхний резец у тебя — из пластмассы. Как только твой шеф, старший сеттер, узнает о нашем разрыве, он подгонит мне что-нибудь посвежее, новую куколку, у него там вашей сестры — кокоток и лореток — театры целые, универы полные. Только брюнетку, пожалуйста, старшой! И без пластмассовых зубов.
А если честно, то жаль, что не услышу напоследок твое победное «Банзай!» — и не отзовусь на него… А может, не нужно было предавать все это огласке, а сделать вид, что ничего не слышал, ничего не узнал, ничего не понял и ничто не задело — и позвонить тебе, неверная моя, продажная (как, впрочем, все мы), но такая желанная Марина, такая привычная, такая родная? Все равно ведь мир стоял и
