курсе – уж если не Шарлотта, то Ида-то точно, она почти взрослая и дурой не кажется. Можно ли жить бок о бок с матерью в крохотном доме и не знать, есть у нее рак или нет? Это же не мелочь. К тому же Кэти пользовалась помощью Иды в своей игре: той нужно было извещать соседей о материнском самочувствии (слабая, тошнит, ночь прошла тяжело), изображать любящую, озабоченную дочь, приносить бесконечные гостинцы от многочисленных островитян. Пользоваться их помощью, эксплуатировать их добросердечие и втайне посмеиваться над их легковерностью.
Ида долго была обижена именно на то, что мать позволила дочерям попасть под каток этих подозрений. Ей казалось чудовищным, что она, сама того не сознавая, стала участницей обмана, но как убедить людей в своей невиновности – даже если бы она решилась поступить так по отношению к матери, – Ида не представляла. Она не скоро осознала, что главное предательство матери заключалось не в том, что она вовлекла Иду и Шарлотту в свой обман, а в том, что она этого не сделала. Вместо этого она позволила дочерям считать, что умирает.
Шли недели и месяцы, а мать Иды практически не покидала дом. Она могла выйти прогуляться, но только в сумерки или совсем уж в полной темноте, да и то очень редко. Она говорила, что ненавидит остров, не выносит, что люди, эти сплетники, эти злобные, мелочные островитяне вообще на нее не смотрят, так что выносить их взгляды приходилось Иде – когда она шла в магазин или в школу. Возможно, даже вероятно, матери вообще не приходило в голову, что к Иде и Шарлотте теперь тоже относятся с неприязнью. Как и многие, она предпочитала верить во что-то удобное для себя. Но никаких попыток уехать она не предпринимала. Иде казалось, что мать полностью утратила волю. Когда Ида, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, спросила, вернутся ли они в Глазго, мать ответила:
– Ты же учишься в Обане. Не буду я больше нарушать твой образовательный процесс.
– Ну можно переехать в Обан, – предложила Ида. Ей казалось, что даже это будет лучше, чем ничего. – Там проще жить. Без парома и прочего, – торопливо добавила она, испугавшись, что подошла слишком близко к запретной теме. – А так мы с Шарлоттой уезжаем на всю неделю. Тебе же одиноко.
– Я всю жизнь одинока, – сказала мать и заплакала. – Теперь-то уж что?
На том она ушла в свою спальню и закрыла за собой дверь. Когда Ида попозже зашла ее проведать, она лежала на кровати, с головой накрывшись одеялом, и в ответ на Идины слова ничего не сказала.
Ида поняла, что сбежать с острова она сможет только ценой собственных усилий.
Д-р Джеймс Холливелл
д-ру Джорджу Фишеру
28 октября 1984, утро, воскресенье
Факс
Дорогой Джордж,
Тебе понравится: теперь у нас в больнице 7 (семь) девочек из этой школы (включая первый случай) с генерализованными тонико-клоническими судорогами. У вновь прибывших девочек судороги наступили внезапно и почти одновременно, вчера утром, на дне открытых дверей. Произошло это во время школьного спектакля, причем три девочки в нем участвовали, а три другие были среди зрителей.
Кроме того, еще у девяти девочек развился миоклонус в виде подергивания конечностей и лицевых тиков. Рис говорит, что госпитализировать их не будет, пока дело не дойдет до генерализованных судорог (отcрочка вызвана главным образом нехваткой места). Мы обследуем их амбулаторно.
Агентство по гигиене окружающей среды прочесывает объект, и, похоже, дело дошло уже и до полиции, что, на мой взгляд, некоторый перебор. Все очень взбудоражены и стараются утаить это от прессы, хотя я практически уверен, что поезд ушел. Рис сурово предупредил нас о врачебной тайне, о том, что посторонние не должны ни о чем знать и т. д. Полагаю, что к тебе это не относится.
Сегодня в отделении меня окликнул мужчина, которого я раньше в жизни не видел. По неясной причине он производил впечатление человека глубоко уязвленного. Он хотел знать, почему о состоянии девочек ему не доложили раньше.
На этот вопрос ответить было нелегко, поскольку я понятия не имел, кто он такой.
Он сообщил, что он медицинский управляющий Агентства по гигиене окружающей среды. Ты знал, что у нас есть МУАГОС? Я вот не знал. Он очень ярился, так что я постарался уйти огородами – мол, неужто местные власти вам не сообщили?
На него это особого впечатления не произвело. Он не сомневался, что я в курсе (какой оптимист) существования регламентированного порядка подотчетности (??). Я, как терапевт-консультант, по его мнению, при подобных обстоятельствах обязан был довести до сведения МУАГОСа все причитающиеся подробности, независимо от моих представлений о том, сообщили что-либо местные власти или нет.
Я тут же объяснил, что вообще-то терапевт-консультант – Леман. Расписал ему дорогу до кабинета Лемана и сказал, что тот, несомненно, с радостью растолкует ему, почему МУАГОС не получил никаких известий. С чем он и отправился по направлению к Леману.
Возвращаюсь к более интересным предметам. ЭЭГ у шести новых пациенток неинформативная, хотя у парочки проскочило что-то эпилептиформное. Возможно, случайность. Леман вчера вечером еще раз попытался напирать на свой диагноз (эпилепсия), и мне пришлось ему напомнить (очень медленно, используя по возможности короткие слова), что эпилепсия не заразна и не случается в очаговой концентрации. У некоторых девочек антиконвульсанты вроде бы справляются с судорогами. Интересно, что ты об этом думаешь. Кровь нормальная, у одной-двух легкий лимфоцитоз, но, опять-таки, некоторые недавно были простужены.
В рамках дифф. диагноза думал про судорожный обморок, но это крайне маловероятно: движения довольно бурные, бледности не заметно. Скорее, наоборот, они выглядят раскрасневшимися от усилий, кроме первой девочки – та очень бледная.
И я всерьез обеспокоен. Несмотря на ацикловир, ее состояние ухудшилось. Она все хуже разговаривает, слова путаются и смешиваются. С одобрения Риса мы ее перевели с ацикловира на амантадин.
Вот еще что тебе покажется интересным, Джордж, – при судорогах, которые я лично наблюдал и про которые мне отчитывались сестры, у девочек глаза всегда закрыты. А у первой – Диана ее зовут – судороги наступают при открытых глазах.
Дж.
2
– Надо признать, – сказала Луиза, – что при тебе школа заметно оживилась.
– Я в этом не виновата! – ответила Ида сердито.
Они с Луизой отбывали повинность в часовне – это было наказание, назначенное им за выходку на дне открытых дверей. В
