сместились мои на макушку, и я не потерял Константинову, и стоило это сделать, потому что ты была на кону. Чего бы я ни делал, ты всегда была на кону. Мы сели с ними в один вагон, но снова страх отступил от Филова тела – ах, если бы я мог знать, в маленьком теле моём отчего тебя столько, и гнева умещается, и страха? Они сошли через одну, на «Ленинской», и дальше были эскалатор, и подземник, и там продавали чудо-одежду и чудо-средства, все, кроме необходимого Филу, но я шёл за ними. На выходе из перехода почти догнал.
На Зимовейской стояла зима, и душная, прокопчённая пробка. Скользко, и снег рыхлый, точно город разбух, размягчился, и снега выдержать больше не мог, и вот, не настань весна прямо завтра, он рухнет, погребённый, и один вопрос – где будем мы, рядом или нет, погребёт ли нас рядом. И Филу снова стало страшно, но не от этого – дальше предстояло самое сложное. Автобус.
По широкой Зимовейской ходит много автобусов, иные полны, иные и нет. Фил спрятался за павильоном, и там его бы не увидели – рядом смолили какие-то мужики, и проходили люди, сплёвывая, и было нечисто и нехорошо. Но увидеть могли в автобусе. Они сели на пятьдесят пятый, в первую дверь, и Фил стоял раздумывая. Внутри отнюдь не толпа. Кто-то стоит, но больше сидят. Они увидят меня, увидят они меня, меня увидят они, но я сел в заднюю, и мы поехали. И автобус урчал, и утробно фыркал, и я ехал на подножке, прячась за щит и за поручень, но они сели впереди и не смотрели. И я смотрел перед собою, и ты улыбалась мне, и говорила мне – вот, я с тобой. Узнай – я прошу тебя. Добудь сведения – я прошу тебя. Спрячься в рощах, спрячься средь гор бальзамических, и никто не знает этих мест лучше тебя – и ты неуязвим в них. И я был неуязвим в них. Сердце колотилось громче коленвала дизеля, но они не услышали меня, потому что ты заколдовала меня.
Пятьдесят пятый идёт в Усолье – маленький жилмассив, на три улицы, с одной стороны лес, и с другой лес, и с третьей бесконечный забор электродепо «Овинище». На Варничной, на остановке «Почта» – но Фил назвал бы ещё пяток остановок «Почта» по всему городу, и это не думая, – они вышли, там, где одинаковые красные пятиэтажки среди белых сугробов, одинаковых, как огромные кровавые пятна, и там, где гробовая тишина, они нырнули во дворы, но Фил шёл вдалеке, потому что снег скрипел громче набатного колокола.
Солнце было с его стороны и над его головой, как густая капля, стекало вниз, и точно бы знал Фил, что оно за него теперь. Они шли по узкой скрипучей дорожке и почти соприкасались локтями, и солнце светило прямо из-за плеч, и я не мог смотреть. Балконы и козырьки подъездов прятались в густые воротники и не могли на это смотреть. Вот дом, и вот подъезд, Марк Михайлович открывал дверь своим ключом, длинным, изогнутым, как скрипичный, ключом, и точно бы слышал Фил, как он улыбается, и огромный снеговой воротник нависал над ними. Оленька ещё сверкнула красным беретом, и скрылась в темноте, и историк скрылся с нею, и скрылся Фил – за большим сугробом. Чтоб не обнаружили.
Как мог, тихо, вышел из двора и дальше бежал к метро – не к «Ленинской», а прямо к «Овинищу», куда напрямик, бежал со всех ног, и решить не могу – что видел я, что теперь знаю я, что делать мне. Я знал твой номер, у меня была карточка на 50 единиц – купил на всякий случай. Мог позвонить тебе с любого автомата. Но я боялся звонить, как боялся твоего подъезда, как боялся теперь – потерять дыхание. Ты всё равно узнаешь, и я бежал, чтобы не растерять это из головы.
А на другой день я пошёл к тебе. Нет, в сущности, это даже не так – я не спал ночь, и ворочался, и только мысли мои начинали спутываться, что значит – я засыпаю – точно ты приходила и что-то роняла за стеной или заставляла отца в дальней комнате чихнуть – его опять выселили на диван – или чёрт знает чем ещё шумела. Или, если не шумела, щекотала меня, и я начинал чесаться. Всё одно к одному.
Невыспавшийся и, кажется, простуженный, с ботинками, набитыми снегом – и отчего не мог ходить аккуратно, не набив ботинок снегом, – Фил доплелся до школы и почти опоздал. Фил не торопился – Кораблёва всё равно почти всегда опаздывала. Перед первым уроком поговорить бы не получилось. Когда Фил вошёл в класс, рядом с Костровым зачем-то примостился Кухмистров, и должно было бы почесть за лучшее забиться на галёрку, на Камчатку, как и поступил я, – противостояния с ним мог бы теперь и не выдержать. И, хвала небесам, он не заметил меня.
Хуже было другое – это была история. И Марк Михайлович, сочась и лоснясь, зашёл в кабинет – щетина на нем стала ещё длиннее, и он заходил медленно, как заходит победитель. Ну, как, хорошо ли тебе, ушлёпок? Хорошо ли тебе было с Оленькой, хорошо ли тебе было с ней? Только доживи до перемены… Он не увидел Фила и даже не посмотрел на него. Он смотрел как всегда – на всех и ни на кого.
Он говорил про Рисорджименто. Тяжелый, пряный воздух, он источал его, и словно бы этот вчерашний запах исходил от него – и от этого тёплого спёртого запаха Фила клонило в сон.
– Не только все умы итальянской нации, самые достойные её дети смотрели в будущее, желая освобождения из-под чужеземной власти. Мы ведь помним с вами – чем в Италии не владели Габсбурги, тем владели Бурбоны, а чем не владели Бурбоны, тем владел папа римский. Но были и объективные причины – революционные события происходили по всей Европе, и полыхнуло в габсбургских владениях, и Вене было, конечно, не до того, чтобы обращать внимание на итальянские события. Итак, в тысяча восемьсот сорок восьмом году все итальянские государства пережили революционный взрыв – и Неаполитанское королевство, и Пьемонт, и даже Папская область…
…он говорил о душном времени и противном, говорил душно и противно, так, что я засыпал. Время ужасных костюмов, ужасного ханжества, обсосанное и разобранное в книгах, где все предустановлено и бронзово –
