и шевельнул рыжими усами. Присел рядом, на бревно. Фил достал сигареты – нет, всё вымокло. Мою ладонь с пачкой яйцеобразный доктор зажал между двух своих. И ладонь высохла. Сигареты. Они теперь сморщенные и желтоватые, но их можно курить.
– Не шумите так, – Эггман опять шевельнул усами, – здесь недалеко находится моя установка, с помощью которой я отыскиваю бреши в пространственно-временном континууме. Она очень чувствительна к низкочастотным колебаниям!..
А у него высокий голос.
– Что ж, – Фил закурил, и дым из сушеной сигареты был ещё крепче обычного, – не хотел вам мешать.
– Я могу вам помочь?
– Вряд ли. Надо выбираться отсюда.
– Я с вами согласен. Мне тоже.
Надо у него что-то спросить. А, вот что!
– Я так и не прошёл третьего «Соника» до конца. Чёртова бочка… Что там было дальше?
– Барабан, да, сколько джойстиков и консолей игроки от злости на нём поломали! – Он ухмыльнулся, и я видел их боль – она вспыхивала в маленьких глазках за синими очками. Она его радовала, определенно. – Барабан… На самом деле на нём не надо прыгать. Его надо раскручивать клавишами джойстика, вверх-вниз, вверх-вниз.
Столь же просто, сколь и неочевидно.
– Но что дальше, доктор? Кхе, кхе… что дальше?
– Дальше есть ещё два уровня – один из них в полярных широтах, а другой на моей базе запуска, с которой должно было стартовать Яйцо Смерти. Он так и называется – Launch Base. В обоих уровнях по два акта. В конце последнего – финальная битва со мной, последовательно в трёх формах. Игрок побеждает, Яйцо Смерти терпит крушение. Или не побеждает.
– А дальше?
– Нет никакого «дальше». Дальше наши пути в любом случае расходятся. Я иду за Соником, а вы… Ну уж не знаю за кем.
– Куда мне идти?
– Вы ведь хорошо знаете географию. Не думал, что вы потеряетесь.
А ведь правда. Куда? Я брёл, не разбирая дороги.
– Ну, так уж и быть. Кузнечиха течёт на запад. Она пересекает полотно железной дороги в четырехстах метрах южнее горловины станции Прудниково.
– А ваша установка? Она мне не поможет? Я, боюсь, сильно повредил ногу.
– Моя установка перемещает во времени, а не в пространстве. Так что я могу вас переместить только сюда же, лет, скажем, за сто тридцать до или двадцать спустя. В будущее она работает хуже, чем в прошлое. К тому же проклятый Соник опять меня обскакал… он опять унес чертовы Изумруды Хаоса…
– Тогда удачи, доктор. Надеюсь, вы его победите.
Фил поднялся, как мог отряхнулся и побрёл вниз, на шум воды. Эггман, может, и сказал что-то, да туман поглощает звуки. Вот теперь всё. Я шёл этой дорогой, иду и теперь. Дорогой! По кочкам, по лежалой хвое, по мху. Вот, слышу шаги твои, и вот ты, и следы твои горячие, точно свежая кровь. Я знал тебя, знал запах твой, точно собака, и никогда не перепутал бы с прочими. Вот ты идёшь – как всегда, она идёт, Фил следит, нет, просто идёт, нет, следит, идёт по следу, точно за тобой.
Она идёт, и асфальт старается скрыть её шаги, но асфальту не скрыть от Фила её шаги. И не только потому, что глаз его острее парадной катаны, – в этом благочестивой сосредоточенности центре почти никуда не свернуть. И не выйти – там, куда не выйти, холод, и грязь, она идет, идёт по пыльному асфальту, по редким лужам чистой весны, она идёт чистой весной, и над золотыми волосами смыкаются редкие ветви в зелёных точках. Она не свернёт в этот двор, потому что он не проходной, она не свернёт в следующий, потому что там, в подворотне, лужа шириной с Балтийское море, глубиной с Магелланов пролив. Она не выйдет из центра, потому что туда не надлежит ходить, да туда и нет хода. Куда бы ты ни пошла, я найду тебя, если только не уйду сам.
Вот Прудниково, и снова дачи. В леске, за Кузнечихой, откуда Фил пришёл, тоже были дачи, и на горе рядом, и за полями вокруг, везде были дачи. Но Прудниково было стародачное место, и дачи эти были не тем чета. С большими участками, где от времени вырос целый лес. С большими домами из поседевших от времени досок. С верандами со множеством мелких окошек. Как будто каждый дом – одна большая веранда. Прудниково. Я всё знаю. По ту сторону землю под дачи давали консерватории. Здесь – университету. Там, чуть дальше, – окружкому партии. От дачи здесь в своё время отказался дедушка, не желая копаться в земле, и потому у нас никогда не было дачи. Дедушка умён, да не понял. На таких дачах не копаются в земле. Там надлежит совершаться другому. Под такие дачи могли бы вырубить вишневый сад, если бы здесь росли вишни. Улица, другая. Узкие, но прямые и ровные. Под ногами асфальт.
Грохнул, почти над ухом, поезд. Уже недалеко. Дыхание почти не сбилось – можно покурить. У кого-то из третьей здесь, кажется, тоже была дача – но кого Филу было теперь бояться? Только электрички, что не придёт.
Но электричка пришла. Фил зашёл в пустой вагон, сел у окна и уронил голову на стекло. Двери закрылись, когда на платформу вдруг поднялся Эггман и, увидев Фила в окне, кивнул головой и немного сдвинул очки – как приподнимал бы шляпу, если бы на нём была шляпа.
