сигаретная пачка.
Хоронили Максименко на Сиговском кладбище, и скрипучего снега было по уши, автобусу было не подъехать близко – Фил, и Шутов, и Метленко, и ещё кто-то тащили гроб на плечах, потому как родители поскупились заплатить могильщикам.
– Не жилец, – сказал Фил, спотыкаясь, ибо вытряхивались слова из меня, что крупа из худого мешка, держал, много держал я себя, но не всегда удавалось. И вот тут.
– Что? – спросил Шутов, зло щурясь, как он всегда щурился, и всё сжалось во мне, вдруг это – по мне?
– Он не жилец был. Все равно.
– В смысле, что сильно ударило? – Это я, это я должен быть на плечах своих, и лежать там, сколько раз он, Шутов, мог меня…
– Ну да, – выкрутился Фил, в который раз! – да и в ментовке он на учете стоял. После той стрелы с Капитаном. Это как волчий билет…
…потом Шутов закурил, и кто-то из взрослых сказал:
– Ну, бросайте, – и все мы взяли по кому земли, он был как снежок после заморозка – только чёрный, – и запульнули в крышку гроба. Звонко так. Максименко в этом снайперском деле равных себе не знал.
Не все дожили до той весны, когда в тёмном приделе Готфской церкви теплились огоньки, жёлтые и медвяные, под засаленными, закопченными сводами, под почёрневшими окладами, когда на перекрестках стояли с вербами матюгливые бабки, когда Фил забыл, как называется то, что до лжно забыть.
Кавелина – нет, они не встречались, как люди, которым не можно было бы домогаться друг от друга никаких тайн, – сияла румянцем на этих последних морозах; они шли от метро – зачем-то, кто вспомнит уж зачем.
– Я всё-таки пойду в Политех, – сказала она, закуривая свою зубочистку.
– Куда именно?
– На теплоэнергетический, там конкурс меньше. Потом переведусь, если повезет.
– И что твои?
– Как обычно. Батя говорит, не женское это дело. Мамка тоже – что тебе этот «Палитех»? Кто тебя замуж возьмёт…
– Возьмут, – сказал Фил, – у тебя сиськи большие.
– Ну вот я тоже так думаю. А ты решил куда?
– Главное – не сюда.
– В смысле?
– Ну, в смысле, в другой город. А там не знаю. Может, на геологию пойду, может… не знаю, там посмотрим.
– А тебя отпускают?
– Да они уж смирились.
Был ещё февраль и, кажется, день рождения, когда довелось попасть к родителям в квартиру – не то что простили меня – делали вид, что и не обижались, – но так, довелось попасть туда. Когда Фил попал туда, отец был бойкотируем, и, судя по косвенным слухам, вот за что: на факультете опять собрались сократить какую-то ставку, и отец почёл за нужное при всём честном народе встать и задвинуть декану длинную и пафосную речь, что никуда такое-де не годится. Декан покраснел, и отец не дал ему договорить – и договорили по коридорам и курилкам за него, что теперь ясно уже, кого сократят. Но этого Филу было не понять, потому что, разойдясь по разным концам квартиры, как по углам ринга, они не говорили ему об этом.
Отец был, само собой, в синем углу – он поздравил Фила в прихожей, всунул стыдливо какие-то купюры в карман его пальто и ушёл обратно в угол. Мама была в красном углу – на кухне было жарко, и она вспотела. Она наливала густой, наваристый суп, душистый, как морозный день. Всегда одно и то же – кухня, жара, чад, в этой квартире четыре комнаты, и столько книг, что и за неделю не сжечь, но сижу на кухне я, завариваясь, что чайный пакетик, в этом парно м углу, под ледяным, водяным окном, где воздуха нет, и вода есть, вода везде, в воздухе, тарелке, во мне. 90% воды, если учебник мне не врет.
– А что ты ему не расскажешь?
– А ты сам ему расскажи. Будем надеяться, он извлечет какой-нибудь урок из этого твоего фарса.
Фил сказал уже – может, это был не лучший день, но когда он бывал лучшим? – он уедет поступать в Москву. Они не сказали ничего. Может, оттого отец дал денег мне? Да он всегда давал деньги…
Не все дожили до той весны – так я сказал Кавелиной. А она ответила, куря зубочистку:
– Пафосно как-то.
– Ну а хуле.
Я, Метленко и Кабанов замешивали снежное тесто на тесном Кирпичном рынке. Бог весть что искали. Мы дожили до той весны, когда должно было… А что должно?
Отец сунул мне денег, они разошлись по углам, а Фил – в свой угол. Заглянул – вот стул, на котором сидел Казанова. И здесь стояли благочестивый Пий II и копьеносый Николай V. Где же вы все? Отчего не дадите мне совета, куда идти дальше? Фил сощурил глаза – но никого не увидел, только мушки да блики. Как помехи на экране.
Максименко отпевали в Готфской церкви, и был короткий зимний день, и паникадило не горело, и было темно. Кавелина надела – как обычно – балахон с КиШом, и пламя свечи плясало по её щеке. Я видел это, обернувшись, и видел другим глазом, как с иконостаса, с чёрной от олифы доски не-смотрели на меня двадцать шесть закопченных лиц, включая…
– Э, не зависай. Ща понесем, – подошёл Шутов, и Фил не додумал ответ, зачем ему эти лица. Как будет, как будто снегом голову замело.
Мы понесли, и автобус понес, попетлял, через центр на Нижнюю Каменку, к мосту и за мост, на тот берег…
Не все дожили до той весны, но когда она отгремела и отцвела и отгремели все выпускные, все звонки, включая самые последние, прозвонили по ним, – все собрались у Шутова на даче и засели там.
Было много выпивки, но гораздо более ртов. Мешали ерша, ёрш драл, топили баню, девки ушли туда, а мы ушли пить, и только Кабанов метался – то в дом, то на веранду, на дорожку, ведущую к бане.
– Так ты с нами или как?
– Да мож, за бабами подгляжу?
– Да хуле хуйнёй блядь занимаешься?.. Иди накатим!
Мы накатили, и водка была горька, но не забирала меня. Рухнула ночь, и на дом упало сивое небо с серой луной, потому что в этом чёртовом городе в июне никогда не темнеет. Пришли девки и накатили с нами. Вишневская закурила и уронила сигарету прямо на пол:
– Оля, блядь, да ты нам дом спалишь!
Всё быстро, всё было быстро. Кавелина ушла курить на улицу – в короткой футболке на голую грудь, в холодную ночь, – виляя
