минут шестого, когда она услышала, как по крыше застучали первые капли. Через минуту дождь превратился в настоящий ливень.
24
В углу салона «Плуга» Джини и Джулиус настраивали инструменты. На них равнодушно поглядывали две пожилые женщины, сидевшие за столиком у окна. Джини без труда могла представить, о чем они думают, о чем будут потом шептаться. Обе оставались в пальто, на столике перед ними стояли два бокала с остатками шерри. За спиной Джини слышались разговоры, звон стаканов, звяканье столовых приборов — на застекленной веранде обедали еще несколько человек. Справа от нее, там, где изогнутая стойка уходила в невидимый отсюда общий бар, взрывы смеха то и дело перекрывали громкую болтовню. Красный ковер с абстрактным узором, медный чеканный колпак над камином, разноцветные огни, отражающиеся в бутылках и зеркалах, — все это вызывало резь в глазах. При мысли, что зрителей всего двое, Джини бросило в жар от стыда, но когда она подумала, что кто-нибудь еще может зайти их послушать — или, еще хуже, на них посмотреть, — ее начало мутить от волнения. Она не понимала, как брат сумел уговорить ее.
Они так и не обсудили, с какой песни начнут. Дома любой из них мог начать играть, а другой мгновенно подхватывал. Но здесь брат с сестрой в замешательстве пробовали то одно, то другое, пока наконец Джини, раздраженная их нерешительностью, не заиграла «Вышла я в апреле поутру». Одна из женщин, сидевших в дальнем конце салона, взяла оба опустевших бокала и отнесла их к стойке, а затем прошла мимо музыкантов в туалет. Джини постаралась не встречаться с ней взглядом. В лирической песне, которую они исполняли, шла речь о юной француженке, которую осудили за убийство возлюбленного. Она просила палача, чтобы тот гильотинировал ее быстро и резко. Джини не осознавала, насколько монотонна и мрачна эта баллада, пока не запела ее в тихом и почти пустом пабе. Она пропустила предпоследний куплет, и Джулиус, не заметив, что героиня осталась жива, сыграл еще несколько нот после того, как Джини закончила, а потом резко оборвал мелодию и хмуро покосился на нее. Пришла барменша, взяла два чистых бокала и наполнила их хересом. Пожилая дама вышла из туалета.
— Надо уходить, — одними губами шепнула Джини.
— Нас больше никогда не позовут.
— Я и не хочу, чтобы звали.
Из общего бара, где до этого момента было тихо, донесся громкий смех. Две женщины в дальнем конце салона по-прежнему сидели за столиком и смотрели на них.
Джулиус прижал скрипку к подбородку, взял одну ноту и сразу заиграл в невероятном темпе.
Джини покачала головой: она не может это играть, она не станет это играть!
Но Джулиус упорствовал, отбивая ритм ногой. Он пел «Жила-была однажды пригожая девица», перекрикивая шумное веселье бара.
— «Пригожая девица», — скрепя сердце подхватила Джини.
— «Любил ее сам черт».
— «Любил ее сам черт».
Женщины у окна встрепенулись. К следующему куплету барменша вернулась в салон и облокотилась о стойку — посмотреть. Ее позвали, чтобы сделать заказ, но она крикнула в ответ, что желающим выпить придется перейти в салон. Здесь играет группа!
Джулиус подмигнул сестре. Когда песня закончилась, в салоне были еще трое мужчин и женщина. А под звуки джиги «Брайан О’Линн» появились еще две дамы средних лет. Слегка пошатываясь от выпитого, они обхватили друг друга за талию и затянули припев:
— Милое дело, кричит Брайан О’Линн,
Милое дело! Вот это по мне!
Потом несколько человек начали выкрикивать названия песен. О большинстве из них Джини даже не слышала, но они все-таки сыграли один из вариантов «Ярмарки в Скарборо»; собравшиеся дружно под нее раскачивались. Обедавшие на веранде доели и тоже перешли в салон; из бара подходили все новые люди. Джини заметила улыбающегося доктора Холлоуэя, увидела, как Бриджет снимает их на телефон. Стю, стоявший позади жены с пинтой пива, отсалютовал Джини. Она не смогла удержаться и улыбнулась в ответ, а потом опустила глаза. И увидела, что на столике рядом с ней и Джулиусом выстроились бокалы с напитками.
Песни были теми же, что и всегда, но в то же время иными, словно они с братом сочиняли каждую заново: неожиданный акцент, замененное слово, крошечная вариация в мелодии заставляли Джини задуматься, в какой момент песню можно было бы назвать другой. Когда публика начинала подпевать, Джини приходилось напрягаться, чтобы расслышать их с братом голоса и музыку. Но они с Джулиусом были на одной волне: вот он передает ей ведущую партию; вот сбавляет темп, когда текст песни становится печальным; а вот делает паузу перед финальной фразой, чтобы они смогли одновременно закончить под аплодисменты и свист. Они гармонично завершили выступление, исполнив «Полли Вон»:
Вот, не помня себя, он взбегает на склон,
Чтоб увидеть, что лучше не видел бы он.
Бездыханное тело он поднял с земли,
Безутешные слезы из глаз потекли.
Полли в фартучке белом он за лебедя принял,
И теперь его душу свет навеки покинул.
Когда они возвращались к трейлеру, Джини казалось, что она пьяна, хотя ей было неизвестно, каково это. К тому же она выпила всего пару бокалов из тех, что поставили им слушатели. У нее кружилась голова, она дрожала от возбуждения, ей хотелось болтать и смеяться. Они с Джулиусом обсудили каждую исполненную песню и реакцию зрителей, они то и дело громко запевали, весело толкая друг друга. Светила полная луна, и заросший пустырь преобразился в зачарованную рощу. Мусор сделался невидимым, остались лишь деревья и кусты — четкие, черно-белые. Они остановились у пианино. От дождя лак растрескался и отслоился, вода просочилась под верхнюю крышку и попала на клавиатуру, некоторые клавиши онемели, другие издавали глухой жесткий звук. Но Джулиус все же заиграл, и они стали петь дурацкие детские песенки, которые когда-то распевали с родителями: «Жила в одном колодце зеленая лягушка», «Голова селедки». Они вставляли свои слова вместо забытых, не обращали внимания на недостающие ноты и перестали горланить, только когда доносившийся из трейлера собачий лай стал таким неистовым, что игнорировать его было невозможно.
25
Восторг от выступления в пабе поддерживал Джулиуса всю следующую неделю, хоть он и узнал от Холлоуэя, что парень, который собирался приехать их послушать, не сделал этого. Ничего, в следующий раз, подумал Джулиус.
Он продолжал доить коров, но теперь между дойками стал заезжать на велосипеде
