в мякиш, похожий на тот, что дед когда-то крутил в мясорубке для приманивания рыб. Точить ножи дед тем более был не способен – руки плохо слушались. Поэтому раз в месяц Даня сама елозила лезвиями меж облезлых камней в красном пластиковом корпусе. Ножи магическим образом оставались тупыми.
– Буду в восемь, не теряй.
Дед тяжело дышал и смотрел на свою стену с фотографиями, что-то жевал пустыми губами – может быть, воображаемый хлеб. Выцветшие глаза его в последнее время все чаще были полны мутной воды – и потому Даня не смотрела в них, словно боялась заразиться от деда чем-то, о чем лучше не говорить.
2.
– Стой! Сто-о-ой, кому сказала! Люди, держите Лозницкую, вон она, в кофте адидасовской! Куда побежала, ща полицию вызову! Подписывай отказную! Людям детей негде гулять!
Даня поморщилась от «детей негде гулять», натянула капюшон и побежала к воротам их элитного комплекса «Новоград». Наташа торчала на своем обычном посту, на балконе легоподобной многоэтажки напротив, опасно налегая грудью на створку стеклопакета. Нарощенные, с модным окрашиванием «омбре», локоны соседки рвал ветер, на груди блестела надпись California. Наташа посасывала розовый пластиковый кубик, выдыхала наружу сладкий дым и ругательства. После того как позавчера у какого-то блогера-миллионника (то ли Сплэша, то ли Паши какого-то) вышел ролик про дедов голубой дом, жизнь Дани из просто тяжелой превратилась в почти невыносимую. Кто-то уже шел за ней уверенным шагом, обернулась – мужик с телефоном, снимает, ухмыляется.
– Все равно не убежишь.
Рыжие шлепанцы-биркенштоки, розовые ухоженные пальцы, зауженные летние шорты из бежевого хлопка, торс в белой футболке – кажется, этот мужик был членом ТСЖ и месяц назад на голом пеньке, оставшемся от спиленной яблони в центре двора «Новограда», собирал голоса за снос голубого дома. Остальные яблони уцелели только благодаря шаткому забору, который дед лет сорок тому назад сам и ставил.
– Лучше б ты так стрелка снимал в прошлом месяце. А то ни камер, ни свидетелей – все, как обычно.
– Не твоего ума дело, бомжиха.
– Я не бомжиха, это наша земля.
Член ТСЖ показал ей неприличный жест и продолжил снимать.
Даня развернулась и быстрым шагом пошла к остановке автобуса.
3.
Вернулась Даня только к началу девятого, когда совсем стемнело. Лил дождь, ветер рвал ветви яблонь в саду, с глухим стуком роняя в траву «бледный налив», как называл его обычно в шутку дед. Свет в окнах спальни не горел, Даня заметила это издалека и, брызнув в рот ингалятором, побежала что было сил. Ночник стоял у деда под рукой, включить его не составляло труда, тем более, что Даня оставляла на тумбочке по паре новых книг каждый день – читал дед быстро, несмотря на болезнь.
Она тихо вошла в темную спальню, посмотрела на изголовье кровати, потом на тумбочку – книги лежали там же, где она их оставила днем.
Яблони стонали за окном, Шалфей глухо мяукал в углу, не подходя ближе, а Даня судорожно перебирала в голове цифры маминого итальянского номера.
Она медленно пошла на кухню и взяла со стола нож. Вытащила хлеб из шуршащего пакета, сняла упаковку, долго пилила бок тупым лезвием. Дышать было тяжело, подняла мокрое лицо вверх на секунду – оно блеснуло в свете фонаря, который горел раскаленной сваркой на крыше строительного вагончика прямо за забором их участка.
С улицы вдруг оглушительно заорало: «Ели мясо мужики, пивом запива-а-али…»
Потом по привычному уже плейлисту – группа «Звери» – «Районы-кварталы».
Дальше – неопознанный метал.
Следом «Группа крови».
И почему-то – Надежда Кадышева.
С месяц назад какой-то строитель в болотного цвета футболке подогнал свой вагончик вплотную к их участку и, как по расписанию, начал слушать музыку на предельной громкости. В будни и выходные, с восьми тридцати вечера до пяти утра. После этих сеансов он обычно выкуривал сигарету, глядя в дедов сад, посматривал на яблоки, но никогда не дотягивался до них из-за забора, потом тушил сигарету ботинком и уходил спать. Окурки он почему-то всегда уносил с собой. При встрече строитель вежливо кивал Дане, словно они были добрыми знакомыми.
Даня как-то раз не выдержала и спросила, кто именно отправил его сюда.
– Сверху, сами понимаете. Я человек маленький, куда сказали, туда и встал. Съехать бы вам. Большинством голосов постановили, что это не ваша земля теперь. Люди так захотели, понимаете? Которые здесь живут.
– Но мы тоже здесь живем…
– Ну так квартирку себе возьмите в Новой Москве, вам же предлагали много раз, а вы отказываетесь. Нехорошо.
– Но мы не хотим жить в Новой Москве в многоэтажке. У меня дед лежачий. И по документам это наш дом…
Строитель только вежливо улыбался в ответ.
– Дед, ты как думаешь, что-то будет? – спрашивала обычно после таких разговоров Даня.
– Да ничего не будет! Не войной же они на нас пойдут, в самом деле. Пугают только. А скоро и Иринка вернется, она по первому образованию юрист, перепишу на нее дом, и пусть тогда попробуют с ней закуситься! – дед свято верил в то, что говорил, а у Дани не было сил спорить.
Она так и не смогла отпилить кусок хлеба тупым ножом, просто отломила – и поплелась обратно в спальню.
Там не было видно ни зги, словно тьма окончательно поглотила их дом и смотрела теперь из угла желтыми кошачьими глазами.
– Шалфей… Шалфеюшка. Кс-кс-кс.
Кот не отвечал и не моргал, глядя на то, что лежало в кровати.
Даня, дрожа, накрыла куском хлеба нетронутый стакан с водой на тумбочке и закрыла глаза.
Ее лицо, и окна, и весь дом заливала вода – черная, без конца и края, изнутри и снаружи.
4.
С похорон прошла уже неделя, а Даня только сейчас смогла заставить себя вернуться в «Новоград». Стоя у забора голубого дома, она смотрела на яблони – там почти не осталось яблок, трава притоптана, шпингалет калитки вынут – только светлые следы на дереве от вырванных наживую саморезов. Калитка теперь закрывалась на тонкую витую красную проволоку. Кто это сделал, Даня не знала.
Ночевала она эту неделю в хостеле на сорок восьмом этаже Москва-сити. Там вечно толкался народ и никогда не гас свет, что было для нее сейчас жизненно необходимо.
Гастарбайтеры, одинокие мамы с детьми, приезжие из регионов, разнорабочие, студенты – их шум заглушал рой ее собственных мыслей, которые она не могла собрать, чтобы наконец позвонить.
«Мам, дедушка умер, это достаточная причина, чтобы ты прилетела, или все еще нет?»
«Мам,
