искренний интерес. Марьяна удивится, что прокурор в обыкновенной жизни носит толстовку и джинсы, а прокурор подумает, что надо бы пригласить Марьяну на свидание.
– Наконец-то, – радостно поддержит его вечернюю новость бабушка и решит по этому поводу испечь яблочный пирог, который так сильно любит ее внук.
Хозяйка кофейни до сих пор тщательно следит за порядком – ее жизненный опыт не дал отпустить ситуацию, она предпочитала жить «начеку». Ее сын сдал сессию на отлично и придумал новый сливочно-ореховый кофе, обязательно попробуйте его, если окажетесь в Перми: надо сесть на трамвай номер пять и выйти на остановке возле букинистического магазинчика.
Если у вас найдется время – загляните и туда, скорее всего, найдете там трехцветную кошку, которая обычно лежит на прилавке и разрешает себя погладить. Ее пожилая хозяйка известна тем, что участвует в забегах и марафонах по всему миру. И отовсюду шлет фотографии, которые вы увидите здесь же, в магазинчике, на пробковой доске.
А Марьяна с прокурором живут своей самой уютной жизнью и даже не догадываются, что счастье их семьи в освещенном окне, на котором черный котик дерет штору, стало еще одной городской историей, которая могла бы даже называться легендой, если бы только все это не могло случиться на самом деле.
Катя Тюхай. Кошкин дом
1.
– Дед, как думаешь, что теперь будет?
– Не начинай. Ничего они не сделают, по закону это наша земля. Лучше хлеба принеси.
Даня поджала губы, бросила ложку в почти пустую тарелку – со дна, сквозь суп с протертой курицей, светились голубые незабудки – и пошла на кухню. Пока гремела шкафами, Шалфей сделал несколько восьмерок вокруг ее ног. Она чихнула, закашлялась, сунула руку в карман за баллончиком-ингалятором.
Кот вальяжно прыгнул на стол.
– А ну, кыш! Куда залез, зараза!
– Шалфея не трожь! Кому сказал! Иринка за ним вернется! – загремело из комнаты.
Кота когда-то и правда завела Иринка, мама Дани. Она была художницей и никого не любила, кроме Матисса и Ван Гога. Кот не значился в ее долгосрочных планах, он был, скорее, порывом, как и многое, что она делала в жизни.
Когда Иринка внезапно решила переехать в Италию, она лишь разразилась гневным постом в соцсетях, мол, чипирование и прививки – грабеж среди бела дня, а уж транспортировка кота за границу – и подавно, гребаные тысячи евро. Френды поохали в комментариях и надонатили сколько смогли, но то ли цена на транспортировку оказалась еще выше ожидаемой, то ли кот все-таки представлял небольшую ценность в мире высокого искусства и архитектурных биеннале – словом, мать осталась в Венеции с новым мужем, а Шалфей – в Москве. Дане тоже кое-что осталось с тех времен: аллергия, переросшая в астму, но от нее не помогали ни донаты, ни праведный гнев, ни то, что она исправно держала его при себе, а матери с тех пор перестала звонить. Та отвечала взаимностью.
Даня аккуратно подхватила кота под живот и вынесла из кухни, потом тщательно вымыла руки средством для мытья посуды с запахом химического яблока и стала тереть их вафельным полотенцем. Клеточки с него давно сошли.
– Да не вернется твоя Иринка.
Сказала она это как можно тише – не хотела, чтобы у деда поднялось давление, как обычно, когда они начинали говорить о матери. Подняться, чтобы отчитать Даню как следует, дед не мог – год лежал, прикованный к кровати после инсульта.
На той же кровати, похожей на кузов военного грузовика с несколькими продавленными матрасами, когда-то умерла Данина прабабка Галина – летним беззаботным днем, под дешевыми образами, тронутыми золотом. Теперь за углы икон цеплялись черно-белые фотографии дедовых бывших друзей – рыбаков, охотников, шоферов и моряков. Они пили и смеялись, подтягивались в белых майках на турниках, показывали в камеру огромных щук и гроздья тощих уток, вытягивали руки по швам; была даже фотография с чьих-то похорон – один лежал в гробу, остальные сгрудились рядом, но деда это абсолютно не смущало.
«Охотники на привале», – думала про них Даня, а солнце грело рыхлые карточки и зеленые обои между ними, изредка вспыхивая в узорах, что почти выгорели от времени. В других комнатах дома солнца почти не бывало – все перекрывали многоэтажки снаружи. Так, залетят иногда какие-то брызги света – и исчезнут, а стены после этого стонут, меркнут и только сильнее врастают в невидимую землю под полом.
Внимательно глядя на трущую руки полотенцем Даню, Шалфей прокрался обратно в кухню, стянул со стола кружочек колбасы и, довольно урча, понес в угол.
– Хлеее-ба! – донеслось из дедовой комнаты.
Хлеб кончился, но сходить за ним в магазин Даня уже не успевала – через сорок минут урок в музыкалке, снова придет Егор в родинках и будет заваленными руками перебирать клавиши: «До, ре, ми, фа, соль, ля, си, тили-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом!»
Дед застучал ложкой о тарелку – одна из немногих форм протеста, на которую он был способен.
– Невыносимо, – пробормотала Даня, не понимая до конца, кому это – Егору, деду или коту.
Вложила раструб ингалятора в рот, пытаясь достать как можно глубже, пшикнула, вдохнула-выдохнула – и пошла в комнату.
– Нету хлеба, – сказала Даня из-за изголовья кровати, предусмотрительно не подходя ближе. – Вечером куплю.
Дед резко метнул ложку за спину – та с грохотом приземлилась в углу прихожей, а Даня едва успела увернуться.
В глазах защипало. До болезни дед не был таким – наоборот, таскал в дом всякую мелочь вроде часов с кукушкой, музыкальных шкатулок, прошитых белым шпагатом нотных сборников с тиснением, мальков золотых рыбок, отростков экзотических растений с рынка «Садовод», губных гармошек, маленьких колокольчиков, томиков приключенческих романов с желтыми страницами и черно-белыми иллюстрациями – только чтобы Даня не думала, как там ее мама в Венеции.
Но Даня давно уже не думала.
– Я в музыкалку. Не злись.
Дед, кряхтя, попытался развернуться. Она знала – он не может и этого, только пугает.
– Хозяюшка-завала, ни хрена в доме нет! Вечно приносишь одни огрызки, дай хлеба нормального кусок… Толстый! Что у тебя, ножи не наточены, что ли? Так принеси – наточу! Только чтобы я больше этих корок мышиных здесь не видел!
Даня терпеливо смотрела в одну точку, стараясь не спорить. Дед больше года ничего не мог жевать, вставные челюсти лежали рядом с кроватью в стакане, но он ими принципиально не пользовался. Поэтому хлеб перед каждым кормлением Даня превращала
