class="empty-line"/>
Брат постучал в дверь. Он всегда стучал, прежде чем войти.
— Заходи, Саш, — отозвалась Зина.
Саша вошёл, высокий и взъерошенный. На его лице выделялись брови и нос. Брови он брил на переносице — чтобы не быть похожим на моджахеда, как он говорил. А носа стеснялся. Зину удивляло, как брат сам не замечает, что у него красивые зелёные глаза, длинные ресницы и ладная фигура. Но Сашка упорно считал себя уродцем, потому что какая-то сволочь в школе наградила его кличкой Хемуль.
Черты лица у Зины мельче, нос короткий и прямой, линия бровей еле намечена. Греческую кровь отца в ней поборола славянская порода матери. Тем не менее непостижимым образом брат и сестра были фамильно схожи.
Брат сел в кресло напротив неё. Чувствовалось: ему есть чем поделиться.
— Попьём кофейку? — предложила Зина.
— Давай, — согласился Сашка.
Зина сходила на кухню, сварила кофе и разлила по чашкам. Саша пил исключительно чёрный заварной кофе без сахара. Она же, подобно тарантиновскому герою, любила, чтоб было «много сахара, много сливок». У них во всём были разные вкусы. Однако брат и сестра дружили, невзирая на разницу в двенадцать лет.
— Что с твоим фильмом? — спросила Зина.
Похоже, брата распирают новости. А с чем ещё это может быть связано, как не с его проектом? Девушки в жизни Саши играли незначительную роль.
Саша отхлебнул кофе, кашлянул и произнёс будничным тоном:
— Наша короткометражка едет на Каннский фестиваль.
— Значит, ты победил? — обрадовалась Зина. — Поздравляю!
— Спасибо. А ты сомневалась?
— Конечно, нет. Я была уверена, что мой брат окажется лучшим.
«Интересно, рассказал ли он папе», — подумала она. Но промолчала.
— А что у тебя на личном фронте? — спросил брат.
Знал: о работе Зину лучше не спрашивать.
— Вроде наметились подвижки, — улыбнулась она. — Включая скорое замужество.
— Да ладно! Неужели Валера согласился уйти от жены? — поразился Сашка.
— Уже не Валера. С Валерой мы расстались, — вздохнув, произнесла Зина.
И только сейчас почувствовала необратимость случившегося. Расстались. Только бы не расклеиться в присутствии младшего брата…
— Ну, что тут скажешь, — пожал плечами брат. — Наверное, это к лучшему. Меня всегда смущал твой бойфренд, годящийся мне в дедушки.
— Хорошо, что Миша тебя не смущает, — заметила она.
— Значит, Миша? Да, он меня не смущает. Нормальный парень. Я за вас рад.
Кофе был допит, и брат встал со словами:
— Вымою чашки и побегу в студию.
— Иди, я сама уберу.
Саша наклонился, обнял Зину и поцеловал в щёку.
— Со мной всё в порядке, иди уже, — отмахнулась Зина, борясь со слезами.
Брат деликатно сделал вид, что ничего не замечает.
— Тебе действительно замуж пора, — сказал он. — Ну, пока.
— Счастливо, Саш…
Хорошо, когда можно провести вечер одной и пореветь в своё удовольствие. Когда некого стыдиться.
Брат был прав: пора. Хотя вообще-то побывать замужем она успела.
Трижды.
Первый муж Зины, Игорь, был старше её на два года. Он бросил институт имени П. Ф. Лесгафта, чтобы, по его словам, «строить бизнес». Зине Игорь нравился, потому что он мог постоять за неё, набить кому надо морду (так они и познакомились: будущий муж защитил барышню от уличных хулиганов). И потому, что, в отличие от Валеры, Игорь хотел жениться.
Родители Зины были не в восторге от будущего зятя, но Зина проявила твёрдость, и они смирились. Даже папа.
Бизнес Игоря оправдывал себя — молодые не бедствовали. И сама свадьба, и свадебное путешествие вызвали зависть подружек. А уж машина Игоря…
Впрочем, сказка оказалась без хеппи-энда. Через полгода после свадьбы Игоря посадили за нанесение тяжких телесных. Найденный в бардачке машины «ствол» позволил судье повесить на парня статью «бандитизм», намотав от души — семёрку. Это было уже на излёте девяностых, когда рэкет перестал быть модным мужским промыслом.
Зина недолго горевала. У неё появился утешитель в виде бывшего одноклассника Кости, который после института пошёл служить в милицию психологом. Костя когда-то давно, в школе, за ней увивался. Но тогда он был неинтересен; сейчас же просто появился в нужное время в нужном месте.
Они довольно скоро стали жить с Костиными родителями. Костя настаивал, чтобы она оформила развод с Игорем. Однако Зина тянула: то ли из страха озлобить сидельца, то ли по какой-то другой причине.
Единственное впечатление от этого периода — отсутствие денег. Со страховым бизнесом Зина рассталась, порвав с Валерой, а работа преподавателя мировой художественной культуры в гимназии оказалась неприбыльной. Костин оклад вообще был, что называется, курам на смех. Когда начался кризис девяносто восьмого года, зарплаты стали переводить на депонент, и молодую семью всерьёз заштормило. Дефолт сожрал бизнес Зининого отца, поэтому на помощь родителей рассчитывать не приходилось.
Зина упрекала Костю в том, что он «не мужик». То есть не способен зарабатывать и содержать семью. Костя обвинял её в корысти и отсутствии поддержки, нёс жуткую ахинею, совершенно серьёзно приводя в пример жён декабристов.
Зина уныло думала о том, что, пожалуй, Игорь был ещё не худшим представителем поколения-загадки, тогда как Костя являлся классическим экземпляром, полностью укладывавшимся в Валерину теорию.
Существовало и кое-что ещё, огорчавшее Зину больше безденежья. Если Игорь был, как юный пионер, «всегда готов» (причём степень готовности возлюбленной к исполнению супружеского долга его не особенно волновала), то у Кости с «этим» обнаружились проблемы. Воспитанная авторитарным отцом и сдержанной матерью, свои потребности Зина не высказывала, но периодически взрывалась по незначительным поводам. Костя, будучи каким-никаким психологом, всё понимал прекрасно, и чувство вечной униженности гримасой застыло на его лице.
Поздно вечером, когда Костя и свёкор со свекровью засыпали и она становилась полноправной хозяйкой дома, Зина с книгой устраивалась на диванчике в проходной комнате. Квартира у Костиных родителей была большая. Зина читала, или смотрела телевизор, или просто валялась в полудрёме, и тогда приходили грёзы, мучительные и сладкие.
И всё чаще она возвращалась в прошлое, к событиям трёхлетней давности, которые уже, как Зина надеялась, были изгнаны из памяти. Или похоронены там навсегда.
…Впоследствии казалось, что первые несколько месяцев они с Валерой только и делали, что занимались любовью. Зина пренебрежительно подшучивала над страданиями отвергнутого Эдика, завалящего представителя поколения-загадки, торговавшего кроссовками Reebok и преподносившего это занятие как доблестное, сродни полевой хирургии дело, отнимавшее почти все его мужские силы.
Страсть Валеры и Зины напоминала болезнь. Вскоре оба выдохлись.
— Я так больше не могу, — пожаловался Валера. — Ты, семья и работа — три силы, которые растаскивают меня на части. Мне не хватает одиночества. Я выгорел.
— Я тоже так не могу, — сказала Зина, сбрасывая его руку
