из рук в руки.
Начальник штаба доложил, что листки эти являются уликами. Информатор полка («Вот зловещая должность!» — подумал командир) нашел их в вещах убитых при последнем обстреле.
Полковник нахмурился.
— А зачем ты швырнул их мне на стол?
— Это коммунистические газеты, — уточнил собеседник.
Командир стал разглядывать их внимательно, хотя и не разворачивая, он хотел понять, какой криминал содержат эти вырезки. Вместе с тем в нем росло чувство глубокого отвращения.
«Вот еще один раскрывший мне этой ночью свое истинное лицо. Только этот — антипод первого».
Он повернулся к начальнику штаба и внимательно поглядел на него. Потом спросил:
— Не кажется ли тебе, что этот господин информатор превратился в своего рода могильщика?
— Это его профессия, — уклончиво ответил собеседник.
— Красть у мертвецов все, вплоть до души?
— Он вам оставил объяснительную записку.
— А ты… — И командир не глядя разорвал на клочки эту бумагу («Смотри, вот что я делаю с его объяснительной запиской»). — А ты как считаешь? Есть еще резон ограждать армию от коммунистического влияния? Разве эти газеты не доказывают, что такое влияние существует?
— Вам лучше знать, что надлежит делать…
— Очень мудрое высказывание, — презрительно перебил командир. — Вот и пиши приказ нашему уважаемому информатору. — Заметив некоторое замешательство в поведении начальника штаба, командир повторил настойчиво: — Да, да, пиши!
Он возобновил свое хождение по блиндажу, пока тот готовил все необходимое, затем начал диктовать:
«Ценя ваше рвение в деле выявления умов, зараженных коммунистическими идеями, проявляющееся на сегодняшний день только по отношению к мертвым — независимо от того, солдаты они или офицеры, — мы предоставляем вам возможность вступить в тесный контакт с теми, кто еще жив. Сегодня ночью вам следует передать свои функции моему адъютанту, а самому без промедления отправиться во второй батальон, где сержант, оставшийся без офицера, передаст вам командование батальоном…»
— Господин полковник! — ошеломленно воскликнул начальник штаба.
— Давай я подпишу!
Начальник штаба колебался. Он надеялся, что это всего лишь шутка, которая должна разрядить нервное напряжение. Он тупо смотрел на командира полка, и ему показалось, что перед ним другой человек. Такой же строгий, как и прежде, способный вынести самые жестокие удары, провести несколько бессонных ночей и, несмотря ни на что, найти выход из любой ситуации, которая другому показалась бы безвыходной. И все же…
— Господин полковник! Что с вами?
Полковник покачал головой, улыбнувшись искренне и грустно.
— Боюсь, что я тебя разочарую, дорогой мой.
— Зачем вы это делаете? — настаивал начальник штаба.
— Потому что обычно мои поступки и мотивы поступков совпадают, — попробовал объяснить полковник. — Когда такие убедительные мотивы отсутствовали, я обременял свою душу поступками, обреченными на неудачу. Так я провел последние три года. Думаю, что пора наконец перестать слепо разделять стереотипные взгляды на мир. Ты — кадровый военный. Для тебя война независимо от того, кем она ведется и для чего, прежде всего шанс для продвижения по служебной лестнице. Это огромная общая могила, куда сбрасывают всех, кто сверх установленного числа людей населяет землю, — уж и не знаю, кому принадлежит эта сомнительная теория. Мне теперь ясно, кто ты такой и что ты думаешь. А для меня война — нечто другое. Или, точнее, становится чем-то другим, — подчеркнул он. — Я хочу закончить войну, выполнив свой долг перед тем миром, который я еще не до конца понимаю. Вот и все! Если мои слова находят в твоей душе какой-то отклик — прекрасно. Если нет — тем хуже для тебя!
Он подписал бумагу и вытянулся на походной кровати, намереваясь поспать хотя бы часок. Все-таки он очень устал. И заснул как убитый, но ровно через час был уже на ногах.
— Есть какие-нибудь сведения? — окликнул он радиста.
— Никаких.
Через щель в брезенте проникали робкие лучи рассвета. Он приказал принести все необходимое для бритья. Побрился, вымылся до пояса, выпил чашку горячего несладкого кофе. И теперь, спустя много часов после ухода младшего лейтенанта, снова увидел вещи, сваленные на походном ящике: часы, зажигалку, портсигар, книгу, фотографию какой-то женщины и тетрадку, сшитую проволокой. Эти вещи были теперь его полномочными представителями, свидетельствовали о его существовании. И, ощущая необходимость поговорить с ним, узнать о нем то, что еще осталось неизвестным, полковник взял дневник, раскрыл его наугад и начал читать…
10
«Как ты смогла заметить, этот дневник фиксирует этапы, которые я прошел, отмечает ступеньки, поднимаясь по которым я переходил из одного качества в другое. Я хотел бы, Александра, составить для тебя историю жизни, за которую не надо краснеть. И пусть на этих страницах перед тобой раскроется моя жизнь такой, как она есть на самом деле. Все равно я не сумел бы рассказать о себе во всех подробностях в минуты наших коротких встреч.
Так что начну все сначала!
Я стоял, прижавшись лбом к стеклу. За окном появились первые признаки непогоды. Подул свирепый ветер, и где-то прогромыхал гром. Я вглядывался в густую тьму вечера и прислушивался к звукам, доносившимся со двора. Все складывалось как нельзя лучше. Мама собиралась разносить заказы своим клиентам и уже связала в огромный тюк выстиранное белье. Я ждал одного человека. Вряд ли я смогу объяснить причину, но присутствие мамы меня стесняло. Человек, которого я ждал, был много старше меня, но мне нравилось с ним беседовать, и мы отлично понимали друг друга. Чтобы сразу все объяснить, скажу — человек этот был коммунистом и работал в подполье. Нам не хотелось делать мою старушку участницей разговора, поверять ей наши планы, ей все равно в этом не разобраться, а посвящать ее в наши дела было опасно, поскольку оккупация породила широкую сеть доносчиков и шпиков. Я слышал, как медленно и устало возится мама за моей спиной. И должен признаться: мне стало ее жалко. Мало радости в такую отвратительную погоду мотаться по городу. Но встреча с этим человеком представлялась мне гораздо более важной, нежели мамина беготня по улицам. Кроме того, я утешал себя тем, что маме полезно вырваться на какое-то время из дома, населенного тенями прошлого. И вдруг за моей спиной раздался глухой стук, словно что-то упало. Я обернулся и увидел ее лежащей на полу. Одну руку она беспомощно прижала к груди, другая была откинута в сторону. Взгляд ее стал стеклянным, а на побледневшем лице застыл страх.
— Сердце! — прошептала мама еле слышно.
Два года назад у нее уже был приступ. Но она с ним справилась. Симптом был тревожный, однако мама отнеслась к нему равнодушно. Она перенесла болезнь на ногах, удивляя меня своей стойкостью. Может быть, этому равнодушию она и
