благожелательным местом, удобным, как любимое мягкое кресло. Но сейчас, наблюдая, как муж гладит сына по головке — жест, от которого прежде у нее защемило бы сердце, — Ширин кое-что осознала: она как-то незаметно вошла в ряды изгоев и неприкасаемых, невидимых и тех, кого никто не хочет видеть. И если эти люди не замечали дух Силу и его прекрасное сердце за его увечьем, она не желала больше принадлежать к этому поверхностному обществу. Относясь к ее сыну как к недочеловеку, они оскорбляли и ее человеческое достоинство.
Она ничего им не должна, решила Ширин. Даже Сирусу. Она дала ему то, что он просил, — золотого мальчика, зеркало, в котором отражался его собственный идеальный образ. Красивого, любящего сына, который с рождения пленил отцовское сердце и мог компенсировать все утраты, постигшие Сируса, когда в его жизни появился первый ребенок. Все мнимые утраты, поправила себя Ширин. Сирус мог бы научиться любить Силу, если бы видел в нем человека, а не постыдную тайну.
Перед ней возник улыбающийся муж; она будто призвала его своими размышлениями. Должно быть, они отпечатались на ее лице, потому что на миг его улыбка застыла. Потом он, видимо, велел себе не обращать внимания на то, что прочел в ее взгляде, и взял Ширин за руку.
— Потанцуешь со мной? Мы так давно не танцевали.
Ширин хотела было отказаться, но его умоляющий взгляд ее переубедил. Сирус подвел ее к сцене и шепотом попросил музыкантов сыграть песню — «Save the Last Dance for Me»[90]. Музыканты посовещались и заиграли.
Они покачивались под музыку, Сирус нашептывал жене на ухо слова песни, и она чувствовала его теплое коньячное дыхание. Она расслабилась и прильнула к нему, прежняя обида растаяла. Ей хотелось, чтобы они забрали Реми и втроем вернулись домой, танцуя на облаке нежности и музыки; вошли, отпустили Риту, заперли дверь и остались все вместе, вчетвером, под одной крышей, как одна семья.
У Сируса было золотое сердце. Старая сваха так и сказала отцу: «Фрамроз, хоть весь мир обыщи, второго такого парня не найдешь. Поверь, у него золотое сердце». Она оказалась права: на первом свидании он подавал всем нищим, что встречались на их пути, и делал это как бы невзначай, будто давать милостыню для него было так же естественно, как дышать. В этом он был совершенно не похож на других мужчин, с которыми встречалась Ширин: те пытались произвести на нее впечатление, агрессивно отгоняя уличных попрошаек. Тем вечером они сидели на парапете Марин-драйв и любовались темными волнами Аравийского моря. Сирус не стал втихомолку придвигаться к ней и стесняться, как мальчишка, а прямо спросил: «Можно тебя обнять?» Она кивнула и через несколько минут, к своему удивлению, опустила голову ему на плечо.
Вот каким был человек, с которым она сегодня танцевала; он так сильно прижимал ее к себе, будто знал, что, если отпустит хоть на миг, она оставит его и убежит к своему первенцу.
По дороге домой Реми уснул на коленях у Ширин. Она поцеловала его сладкую макушку и ощутила прилив нежности. «Мой Реми, — подумала она, — всегда оставайся ярким солнечным лучиком». Ее Силу был бледной луной, а Реми — золотым солнцем. Все светила в ее галактике были на месте. Чего еще желать?
От этой мысли у нее поднялось настроение, и она положила руку на бедро Сируса.
— Тебе понравился вечер? — спросила она.
— Да, — ответил он и выждал немного. — А тебе, похоже, нет.
— Нет, нет, неправда. Мне все понравилось. Отличная была вечеринка.
Сирус оторвался от дороги и взглянул на нее.
— Правда? Тогда почему ты половину праздника сидела мрачная, будто только что овдовела?
Весь вечер он был таким ласковым, но сейчас Ширин вздрогнула, услышав его озлобленный голос. Что случилось с ее Сирусом, человеком с золотым сердцем? Не она ли виновата в этой перемене?
— Я… извини, — она запнулась. — Я не думала…
— Что выглядишь, как на похоронах? Все на тебя смотрели. И все заметили.
— Сирус, я старалась. Ты же знаешь, я застенчива. Я не экстраверт, в отличие от тебя.
— Что ж, может, я кажусь таким общительным, потому что приходится тебя прикрывать! Причем постоянно.
Она сморгнула слезы и уставилась в темноту за окном. Реми пошевелился, и она села удобнее, чтобы у него не завалилась голова.
— Опять молчишь. Как обычно, — процедил Сирус.
Ширин долго ничего не говорила. А потом ответила:
— Я не могу… не стану. Притворяться. Как ты. Что у нас нет второго сына. Я не позволю ему стать невидимкой. Я этого не допущу!
Сирус сердито вскричал:
— Всего один вечер. Один долбаный вечер без этого мрака и ужаса! Хоть ненадолго почувствовать себя беззаботными и молодыми. Насладиться обществом нашего другого ребенка! Вот о чем я просил.
— Мне жаль.
— Ты, кажется, забыла, Ширин. Ты — мать. И очень хорошая. — Сирус чуть не плакал. — А еще ты жена. Об этом ты совершенно не помнишь.
Ширин понимала, что все, что она скажет, приведет только к новому спору, и не стала даже пытаться его утешить. Муж хотел, чтобы она принадлежала ему всецело, как до рождения детей. Но прежней Ширин больше не существовало. Теперь она поделилась на части, и каждому из четверых мужчин в ее жизни принадлежал всего один маленький кусочек: один отцу, один мужу и по одному — каждому из сыновей. А если бы ей пришлось выбирать — если бы Сирус заставил ее выбрать, — она бы не колебалась ни секунды.
Сирус словно прочел ее мысли и, побоявшись давить на нее, замолчал. Остаток пути они проехали в тишине, нарушаемой лишь тихим дыханием Реми.
Глава двадцать шестая
На второй год жизни Реми они достигли хрупкого равновесия. Сируса снова повысили. Ширин искренне радовалась за него и по такому случаю позволила сводить себя в хороший ресторан. Повышение означало, что муж будет еще чаще ездить в командировки, но на Ширин это никак не отражалось: Рита помогала ей растить двух сыновей. По утрам они делили обязанности: Ширин купала одного мальчика, Рита — второго; потом одна из них кормила Силу, а вторая готовила завтрак Реми.
В попытке разжечь потухшую сексуальную искру Сирус предложил сделать вазэктомию. Но Ширин было все равно. Ее интерес к мужу мог возродиться лишь в одном случае: если бы тот полюбил Силу. Но с рождения ребенка прошло уже четыре года, и Ширин осознавала, что этого никогда не произойдет. Жизнь преподала ей самый горький урок: она поняла,
