очень, русских и не русских, бомжей, капиталистов, военных, гражданских – всех слушай и запоминай. Учись понимать их. Понимать – не значит соглашаться. И да, любить при этом весь мир не обязательно. Я и сама не знаю, как сдюжить с такой задачей, и возможно ли это – любить всех. Ты, наверное, люби, кого сможешь, и того довольно. Вы другие. Вы не боитесь, и у вас перед глазами весь мир, его никак не скрыть теперь. Мне кажется, у вас может получиться…
Аленка хватала воздух бессловесно по-рыбьи, забывшись, растирала кулаками намазанные тушью глаза. Тетя Оля дернула Аленку за руку:
– Все-все, свидание окончено.
Марфа Дмитриевна, спохватившись, бросилась навстречу Аленке и снова заплакала. Речь ее, еще минуту назад такая стройная, утратила всякую связанность.
– Бисеринка! Бисеринка моя, ты, правда, не обижайся. Мы же тебя… Как родную, неповторимую. Приходи. Нет, не приходи больше, никогда. И еще, – тетя Маша накрепко вцепилась в Аленкину футболку, натягивая пропыленную перепонку трикотажной ткани, – жерделочка, еще: ты слушай его, слушай, конечно. Он у нас умный, дураков в офицеры не берут. Но ты и себя в обиду не давай, слышишь?
Аленка едва разжала пересохшие губы, возразить, спросить: «А как?», но тетя Оля прервала ее:
– Все, прощаемся! Хватит представлений.
Санитарка отпустила девочку, позволив случиться последнему неловкому объятию, но тут же развернула ее к выходу, крепко прихватив за плечи. Аленке вспомнились рассказы Эдика о том, как в прошлые посещения больницы ему приходилось заставать маму за делом. С восхищением он расписывал популярные приемы фиксации буйных пациентов, и особенно часто тот случай, когда мама в одиночку успокоила стокилограммовую тетку, прижав ее бедрами.
– Лишнее это все, я считаю, – походя шептала тетя Оля, – только душу травить. И надо это было тебе, девка?
Только в коридоре от жесткого прикосновения пахнущего нашатырем платка к лицу Аленка опомнилась и стала выискивать Эдика. Он нашелся на лестнице, взял за руку и вывел на залитый солнцем задний двор больницы, где стояла все та же жара, поднимал голову борщевик и до дому был как минимум час езды на автобусе, и это теперь казалось ужасно долго и далеко.
– Чего застыла, пошли! – Эдик затянулся со свистом и выдохнул ей в лицо тяжелое дымное облако.
Аленка обернулась на служебную дверь больницы, прошептала:
– Я пойду одна.
– Не понял, чего? – Эдик повернул голову, словно разминая затекшую шею.
– Я дальше пойду одна, – повторила Аленка громче, и как только на периферии ее зрения показалась взметнувшая вверх рука Эдика, рванула прочь по пожелтевшей траве, не разбирая, куда бежит.
Несмонтированный видеофильм региональной телекомпании
Уже снимаете? Я ж еще не это… Расческа есть?
Вырежете потом, ну, как вы это делаете.
Еще раз, девушка, как вас зовут? Тоня? Антуанетта что ли? А, Антонина, извини. Давай на ты?
А мы точно в кадр влезем вместе? Ну, в смысле, может, поближе сядешь, а то, как на допросе. Ладно-ладно, начинай свои интервью. Представиться?
Я Мезенский Евгений Архипович, лет мне двадцать шесть, родился в городе Горьком, проживаю в городе Нижнем Новгороде.
Ну как я родился? Нормально, как всякий советский человек. Ты, Тонечка, не застала, наверно, Союза? Да? А я думал, тебе лет пятнадцать. Молодо выглядишь, и вообще.
Родился, в ясли пошел, потом в первый класс, а потом в шарагу, как все, короче. Да, со службой не как у всех вышло. Сам сто раз пожалел, что влез в это дело. Как? А вот так.
На практике был у нас один поц, Петруня. Он и мамка его – эти, сектанты, свидетели Еговы. Как, говоришь? Ну, может, Иеговы, хрен их разберешь. А Чечня же была, у меня двоюродный братишка там остался вообще-то, Володька. И я тогда активно гонял эту тему: что делать, чтобы не уехать после техникума. А уехать шанс был сто процентов. Ну тогда мне так казалось. Я не трус, но сама подумай. Это же не Отечественная война. Ели бы на нас кто напал, я бы один из первых был, отвечаю. А тут чисто же экономическая тема, нахрена лично мне это надо? Мать еще нагнетала, даже думала класть меня на Ульянова, по дурке косануть.
И как раз так совпало, что я прознал про эту альтернативку. Да, от этого Петруни. Он уже тогда ходил, собирал бумажки, письма составлял эти. Я к нему присел на уши, научи, говорю, чего писать, чего болтать на комиссии.
Нет, не сразу он сдался. Сначала все мямлил, типа, это обман получится. Что нет у меня никаких, этих, мотивов против воинской службы. А как нету? Я же понимаю, что убивать нехорошо? Понимаю. Я и бить-то людей не особо люблю. А то, что я неверующий, так это же кто как проверит? Давай, говорю, если так тебе важно, я тоже буду в вашу церковь ходить. Он сначала ничего не ответил, а на другой день говорит, да. Пастор ихний дал ему добро. Только, говорит, пусть сначала этот парень к нам зайдет.
Ну я был там раз пять, на сборищах. Ну не моя это тема, Тонь. Я даже книжки их читать сел, ни хрена не понял, но все, чего обещал, я сделал, отвечаю. И вот как раз за это время промежду делом узнал от Петруни за всю бюрократию.
Вот, письмо. Ага, на три страницы соплей налил. Я его тогда раз пять переписывал. Потом еще на копирке столько же. Можешь почитать. Нет, дать не дам. Да, почерк у меня с детства поставлен, отцовским ремнем, ха. Это? «Противоречит». «Убийство людей и прочих тварей противоречит содержанию моего вероисповедания». И там дальше я переписал из книжки про Бога. В конце тоже мать сказала из Библии вставить кусок, чтоб сразу было видно, что человек в теме пишет. Ха, да, «раб Божий Евгений» – это я. Согласен, Тонь, не совсем это честная история. Но я тебе так скажу: в итоге непонятно, кто еще кого поимел.
Конечно, никто не знал толком, чего делать надо будет. Не плац мести – и то радость. Когда пришла бумажка, что меня в эксперимент зачислили, я на диване прыгал, как малой, отвечаю, чуть не сломал. Мать тоже выдохнула, а как узнала, что еще и ехать никуда не придется, чисто расцвела. Нас же вроде хотели сначала куда-то в район отправить, типа там рук рабочих нет. И когда нас оставили в Первой градской, вот тогда бы уже надо было понять, что это такая показная история, понимаешь?
Мы работать начали с января, а бодяга еще с ноября пошла. Да, и раньше были умники, кто говорил, что не выйдет добра с этой службой, но это так было, треп. А в конце осени уже комиссары официально выступили. Типа, еще
