посмотреть надо, насколько этот ваш эксперимент законный. У нас, конечно, заиграло, но сверху приказали не суетиться, да и пацанов нам продолжали добавлять в команду. Они отчего-то все парами приходили, как девочки в сортир. Тоня, ты же, наверное, знаешь, скажи, а, почему бабы в туалет по две ходят? Извини, да, не в масть вопрос.
Ну вот, значит, раскидали всех по отделениям, и зимой уже пошла работа. Мы, кроме общих собраний, особо и не пересекались, так что я тебе за всю Монтану не скажу, за себя только. Я больницы терпеть не могу. Но кто их любит, а? Хотя первые дни даже интересно было. До этого я никогда в такой большой лечебнице не был. В Детской лежал как-то – перелом, и еще другой раз, в десятом классе. С гаража упал, сотряс заработал и локоть распорол, до сих пор шрам остался, ща, погоди, покажу. Вот. Больше я и не бывал в больницах-то. А тут я оказался уже не просто пациент, а, наоборот, изнутри всю эту их кухню увидел.
Нет, конечно, никто нас, санитаров, на операции не пускал. Но мы всё равно все дела знали: кто когда дежурит из врачей, у кого какие пациенты, и сплетни все тоже, кто с кем «того самого» и прочее. Кстати, пациенты как раз нас больше всего любили. Ладно, за других парней не скажу, но меня любили точно. Особенно старухи. Приду в палату, аж подскочут: «Женечка, Женечка!» Я ж не просто прибираюсь и все эти наши дела делаю, все с прибаутками. Херню ляпну какую-нибудь, они потом полдня ржут. А хорошее настроение, Тонечка, – залог здоровья и долголетия.
Про других чего сказать? Из своей шоблы я в основном с Вовой Архиповым общался. Петруня, кстати, комиссию не прошел – наверное, недостаточно верующий для них оказался, ха. А Вован, он ровный парень, много не трындит, послушать любит, его бабки тоже привечали за этот его характер. Мы, если стояли на смене в паре, старались поскорее управиться с ведрами и, если не надо было никого мыть-брить, садились в хозблоке за «очко». Вован не умел сначала, это я его выучил, а сейчас он сам кого хочешь уделает, отвечаю.
Работа сама? Ну как посмотреть. Для кого-то и секретарская работая сложная, хотя там и делать ни хрена не надо, сиди себе на заднице. В больнице особенно не посидишь, конечно, и смена на смену не приходится. А еще в дерьме вечно, это да. Ты извини, но правда: всё, обо что врачам и сестрам ручки впадлу марать, всё это на нас. Утки, толчки, блевота на полу, обосрался кто-то – санитары. Тащить жирдяя на носилках от корпуса до корпуса, мыть психованную старуху, на больничной кухне драить баки из-под объедков – тоже санитары. А мы ж ко всему прочему еще и мальчики. Поэтому и шкафы двигали, и снег чистили перед приемным покоем, и сосульки с крыши сбивали. Так что да, иногда вообще не до «очка» было. Но я не в претензии на самом деле, я ж не принцесса, не так воспитан, говном не напугаешь, короче.
Первые звоночки? Вот если уже сейчас смотреть, то, конечно, кажется, звоночки с самого начала были. Они же там переобувались налету. Кто? Да чинуши эти. Взять хотя бы сроки службы. Сначала я слышал, что будет считаться один к одному, типа год альтернативки за один год в армии. Потом, уже при зачислении, говорили про три года к двум, а дальше чего только ни плели – и три с половиной, и даже пять. Но я как рассуждал: главное, пересидеть войну, а она же не будет еще десять лет идти, она кончится, а там, может, женюсь, ребенка заделаю, еще отсрочка будет – и всё, считай, вышел из призывного возраста. Да и верили мы этим горлопанам.
Это ты сейчас такая умная, Тонечка, а тогда что покажут по телику, в то и верили. Может, и так, может и по советской привычке. Вот ты сейчас одна тут со мной. А тогда за нами толпами ходили камеры и журналисты, и «Волга», и «Сети», микрофонами в морду тычут-тычут, и не пошлешь их, велено было улыбаться, как Гагарин, отвечать вежливо, коротко, особо распространяться не велели: все-таки служба, хоть и гражданская.
Ну и дальше пошло-поехало. Как снежный ком, отвечаю. Чем больше про нас говорили в телике, тем больше было реакции. Область что-то там отменила, а к февралю уже прокуроры подскочили. И в марте, да, в марте уже мы конкретно на очко присели. Представь сама: приходишь ты с ночной смены домой, замотанный вусмерть, одно желание – в душ и в койку, а тебе мать говорит, что все твои начальники с темы съехали. Да, конечно, предупреждали они нас, что могут быть трудности, но ни хрена себе трудности!
Нет, я зла не держу. Мужики там все сплошь положительные, вот как батя, Петр Андреевич, который с нами нянчился. Я к нему проникся уважением, еще когда комиссию проходил, он там тоже сидел. И мне показалось, он один не повелся на эти мои религиозные клятвы. Прям видно было, что не верит, но отчего-то принял меня. Я, кстати, потом говорил с ним про это за стопочкой. Почему, спрашиваю, батя, ты меня взял? А он такой усы поправил, говорит: «Мне показалось, Женя, от тебя в больнице пользы будет больше. И уж точно меньше вреда». Ну что правда, я в первые месяцы работал хорошо. Может, за одну эту пользу меня боженька на небушко поднимет, как думаешь?
Соответственно, да, весной призыв – и каждому по повесточке. Нам их велели игнорировать. Оно и легче, но все равно мутно на душе так-то, непонятно. А главное, все куда-то запропали. Только и остались – батя Андреич да еще пара мужиков, тоже с комиссии. И вот если раньше мы чувствовали, что за нами как бы не последние люди стоят, то к апрелю поддержка всё, тю-тю. Ребята это дело вроде как замечали, но спускали на тормозах. Но я же не терпила.
Че делал, че делал. Да, по сути, особо ничего, но отношение поменялось. А как нет? Если они сами на нас плюнули, я, что, должен по струнке ходить перед ними? Ну да, были прогулы с моей стороны. Но фактически я же там незаконно трудился. И за бесплатно, между прочим. Это что выходит, я у них ни за что ни про что в рабстве был? Нет, Тонь, я умом понимаю смысл всей этой суеты, но, как говорится, дэ-юро чего? А ничего! Никаких гарантий, одни угрозы. Я все делал по закону, а потом оказалось, что не было никакого закона, а я – херня из-под коня. Тьфу.
Про пьянство?
