стол, поставила перед Аленкой тарелку супа, расплескав на скатерть желтый бульон:
– Ой. Сейчас уберу, извини. Настенька скоро придет, у нее экзамены. А ты учишься или работаешь?
– Работаю. Отпросилась. Здесь недалеко.
После компота, который едва поместился поверх обеда из трех блюд и пирожка, тетя Мила протянула Аленке маленький фотоальбом:
– Возьми себе фотографии, какие хочешь, на память.
– Спасибо. – Аленка кивнула, стараясь улыбаться. – А еще я хотела спросить… – Она шмыгнула носом. – Кассета…
– Чего еще? Какая кассета? – Тетя Дуся оправила халат на груди.
– А, твоя мама говорила. Это где с котиком? – Тетя Мила смотрела вопросительно.
– Да. И со стихами.
Тетя Мила снова вышла и вернулась с двумя кассетами в руках.
– У нас магнитофон не работает. А из кассет только две я нашла неподписанные. Не знаю, что там. Заберешь?
Аленка согласилась, и в пакет с поминальными гостинцами для родителей и сестры легли две кассеты и два фотоснимка: тетя Маша на даче, напротив клумбы с диковинными цветами, на одной, а на второй – дядя Петя по пояс, в парадной форме, в усах и погонах, на фоне растянутого по стене российского флага.
Кассета оказалась та самая. Через неделю поисков исправного видеомагнитофона Аленка и Верочка уселись на полу родительской комнаты и услышали голос дяди Пети:
– Какие ты знаешь стишки, дочка? Расскажи дяде.
Ей четыре. Та же комната, что и теперь. Диван, рядом полированная тумбочка с телевизором и Аленкиными игрушками: панды большая и маленькая, круглый еж в кожаных штанишках. Она воображает, крутится в бархатном платье с подолом «солнце», вспоминает, вспоминает, вспоминает стихи. Читает стихи по памяти. Тащит любимую книгу, листает. Она помнит эту книгу, и другие: про животных, и Есенина, и про полководцев, и книгу про бедных людей в пустыне помнит. Аленка помнит тугие в икрах белые гольфы, ощущение под пальцами короткого ворса ковра, покрывавшего сиденье дивана, запах лука с кухни и «Тройного» от дяди Пети, помнит голос его и последние слова его помнит, те, что он передал через тетю Машу в больнице.
Помнит. Но достаточно ли одной памяти?
Иногда, в полусне, под самое утро, особенно ранней осенью, Аленке видятся две маленькие звездочки, зависшие в изножье кровати. Они будто бы смотрят на нее и переговариваются друг с другом без всяких слов. Стоит чуть шире приоткрыть глаза, как они растворяются в первом свете, но рано или поздно возвращаются, всегда возвращаются.
Последняя интермедия
Я шел. Кожаный кошель все еще болтался на поясе. Сбережений моих хватило на то, чтобы со встречным торговым караваном выйти к устью Амударьи, а оттуда по суше добраться и до другого моря, Черного. На время пути этого я, кажется, позабыл молитвы. Не раз жизнь моя была в опасности, но я не чувствовал страха, как равнодушным ко всему остается дерево с мертвыми корнями. Черви точат его, звери сдирают с него кору, а оно стоит, будто живое, но более не участливое к мирской суете. Я передвигал ноги, открывал рот, изредка проглатывал кусок на привале и хлебал воду, но это было только тело мое. Солнце, жара, голод и недобрые люди грозили мне гибелью, но иссушенная душа моя как никогда была покорна воле Господа. Я решил, что если Он заберет меня теперь, к чему противиться? На что мне жизнь без Него, без общины, без Евы?
Когда, уже под Елисаветградом, двое татар избили меня так, что глаз мой заплыл, распух, и вызванный этим жар привел меня в Николаевский госпиталь, я, как думалось мне в ту пору, был близок к завершению своей жизни. Но Он оставил меня здесь, хоть и лишил наполовину зрения. И я до сих пор не знаю, зачем. Но кто я такой, чтобы перечить воле Господа? И если теперь, наблюдая спокойную старость мою, кто-то скажет, что за ужасный свой грех я понес недостаточное наказание, отвечу, что время Страшного суда еще впереди. Не остатка своей земной жизни страшусь я, а той самой встречи, которой так жаждал в годы юности, ради которой проделал вместе со своим народом нелегкий путь от Волги до Амударьи.
Прошло больше двух лет, когда я добрался до херсонской общины меннонитов. Там уже знали и все еще помнили о грехе моем, но вновь Господь был милостив и послал мне соседку нашу по Ам Тракт, добрую фрау Мюллер. Они с супругом и зрелой незамужней дочерью Маргаритой взяли меня в помощь, очевидно, из жалости, и, как я позже понял, в надежде на то, что я составлю партию Гретхен, девушке, как говорили раньше, с историей, приближавшейся к тридцати пяти годам. Я отказываться не стал, тем более что иного способа устроить собственное будущее тогда я не предвидел. В скромной комнате дома тестя я лечил свое тело, иссушенное песками и голодом, собирал средства на отдельное жилище для собственной маленькой семьи, так и не выросшей за счет потомства.
Из-за слепоты и непреходящей тряски в руках я более не мог заниматься ремеслом и работал в поле вместе с другими мужчинами нашей южной общины. Но к началу нового столетия стало ясно, что и теперь не будет нам покоя даже в этом благодатном краю, который я успел полюбить за близость к морю, виноград и мягкое тепло. Собрав жену и ее престарелых родителей, я бежал от революции в Германию, которая в ту пору снова казалась не такой уж опасной для моего народа. В противнике новой страны, зарождавшейся на землях Российской империи, мы видели своего союзника. Да и кому теперь было дело до меня, кривого, обремененного множеством недугов, не пригодного более ни для какой службы.
Конечно, мы не знали тогда, что от беспорядков и войны гражданской бежим в еще большее пекло. Но общий страх, как бывало и прежде, объединил разрозненные остатки общины, оказавшиеся на территории, охваченной огромной бедой. Укрывшись вдали от больших городов, мы посвятили себя трудам на земле и молитве. К несчастью, тесть и теща мои не пережили очередной голодный год, один из великого множества выпавших на их долю, и мы остались вдвоем с Маргаритой, которая только позапрошлым летом покинула меня, мирно скончавшись после продолжительной болезни. По окончании войны друзья наши, составлявшие немецкую общину, помогли нам со скромным жильем и работой в Дрездене, где, если позволит Господь, я проведу остаток своих дней.
О Еве ничего определенного узнать так и не удалось. Она словно перестала существовать. Сплетники говорили, что дочка плотника стала ханской наложницей, но я этим слухам не верю. Тем более что и сам герр Шмидт из поселения на
