и даже, может, выпил бы со мной. Но тогда я не решился, — теперь понимаю, почему: остановил страх разочарования, присутствующий подспудно, решился же лишь спустя пять лет… Приехал, нашел пустой дом, а день был ясный, колкий, голубой, и елки стояли, как из пушкинских сказок, и кругом было тихо, и чисто, и строго, как в храме, и весна… ах, ах, весна! — и весенняя, прекрасная музыка, первые, несмелые еще, лишь пробные аккорды… Я стоял у ветхого, полуистлевшего забора и смотрел на бесхозный дом, по крыше которого прыгали орущие сороки, на скособоченную баньку, не раз виденную на фотографиях: вот там сидел ОН с Чифом, а вот тут, на чурбаке, — сейчас на нем перья и воткнут ржавый топор, — лежала какая-то книга; я стоял и смотрел, стараясь не замечать беспорядка во дворе, запущенности, а главное —
обыкновенности обстановки, и во мне шевельнулась, проснулась, зазвучала тихая, умиротворенная музыка, светлая и в то же время печальная, и я, слушая ее, замерев в удивлении и в каком-то экстазе, услышал вдруг ЕГО… услышал вдруг Ваш голос… и мы говорили… говорили — о вечном, о добре и зле, о людской суете и тщеславии, о том, что все в грядущем забудется, и умрет мудрец наравне с глупым, и только мысль и красота нетленны, и что это жестоко, но в какой-то степени и справедливо, — помните ли Вы ту нашу беседу?.. Потом подошел ко мне старик в растоптанных подшитых набухших валенках, назвался дачным сторожем Митричем или Петровичем и спросил:
— Ты знал его?
— Да, знал, можно так сказать…
— Хороший был мужик. Самостоятельный. Выпить всегда было.
— Он был писатель…
— Да писал чего-то… Но выпить всегда было.
Горит свеча, бегут по ней капли, бегут, истекает она ими, прозрачно-красными, как вином, и пьем мы горькое пиво, и пена никак не осядет на могиле — то мы плеснули по обычаю, — все так же отражается в глазах Спасителя трепетный огонь, и мы стоим… А вокруг — осень. Где-то горят костры из палых листьев, дым синими, серыми, розовыми слоями стелется среди деревьев, в прозрачных их кронах, но у нас еще дымом не пахнет, мы его еще не слышим, а пахнет осенней пылью, холодным камнем, старой краской, древесными грибами, тем горько-терпким духом увядания и запустения, что наполняет сердце щемящей сладостью. И ходят по аллеям люди: тихие старушки, женщины в черном, мужчины в подпитии, насупленные старики при наградах, важные, прямые и… оттого еще более жалкие; течет своя, особая, странная жизнь, со своими проблемами и заботами, со своим горем и скорбью, и никому до нас нет дела; и хорошо это или плохо, кто скажет? Вы — молчите…
Молчите… А хотелось бы разрешить не дающие покоя вопросы: как принимать человека, читающего по Вашему творчеству спецкурс, который авторитетно заявил, что похоронены Вы там, где жили, в том дачном поселке?.. (Услышав это, я поеду туда вновь, но окажется, что кладбища там нет и никогда не было, а есть в соседнем поселке, в семи километрах; и я по грязи и дождю потащусь через набухший лес, по-за речкой Яснушкой, по краю рыжего, расчесанного плугом поля; и дойду наконец, и найду тот старый погост, затерявшийся и заброшенный в лесу и обойду все могилы, и конечно же, не найду Вашей.) Как относиться к тому, что другой человек, назвавшийся Вашим приятелем, посмеявшись над моими пустыми поисками, авторитетно пошлет меня на Новодевичье кладбище; и я дважды буду проникать туда по чужому пропуску и опять не найду Вашей могилы; зато наткнусь на поваленный и засыпанный облетевшей листвой (дело было прошлой осенью) мраморный столбик: «Борис Николаевич Бугаев (Андрей Белый)»; и, очистив столбик и увидев надпись, начертанную старинным шрифтом, я вдруг со стыдом и ужасом вспомню, как радовался за друга, по чьему сценарию сняли телеспектакль, в котором Блока окликали «Сашкой», а Белого — «Андрюшей». А ведь имя у Белого — Борис!.. С какой легкостью третий человек, назвавшийся Вашим другом, авторитетно бросит мне на ходу, что могила Ваша на Ваганьковском, где-то за крематорием, а где точно — не знает, потому что на похоронах не был, а сходить, проведать «все некогда, старик, дела, знаешь ли…» Многоумные, а забыли, похоже, в суете своей, «друзья-приятели», что вечное не-вечным не делается, что за все надо платить, но и за все воздастся — и за дурное, и за доброе, — каждому свое…
Мы пьем пиво; эх, а надо бы выпить чего-нибудь чистого и благородного — водки или шампанского; вот всегда у нас так! Пьем и молчим, а кладбище живет своей жизнью: вороны вон делят булку на чьей-то плите, — а мы стоим, пьем пиво и — свеча горит и как-то по-другому светятся глаза Спасителя, вопрошающе и испытующе, и что-то нас соединило, связало, совсем незнакомых людей… А где-то хоронят кого-то, слышны звуки меди, женский приглушенный плач — колесо жизни вращается неумолимо. Вращается колесо, подминая под себя людские судьбы, выравнивая и правых и виноватых, гениев и бездарных, глупцов и мудрых — и что все мы со своими надеждами, мечтами, притязаниями пред жерновами рока?! Никто из смертных не избежал их — вот и ЕГО смололо то колесо, смелет и нас… И ЕГО, презиравшего в жизни и в творениях всю и всяческую цифирь, усредненность, жившего особняком от людей и окололитературных склок, на воле и просторе, дорожившего этой своей независимостью, и ЕГО — увы!
Я нашел ЕГО в «Амбарной книге» под номером 5381, еще там стояли даты смерти и похорон — 25.11 и 02.12 и время — 14.30; были еще какие-то ничего не говорящие цифры, и последним жирно выведен номер сектора — 40-й. Что это — как не насмешка судьбы?.. Может, потому и завещали мудрецы хоронить себя то в ясном березовом лесу, то над речной кручей, то у крыльца родного дома, чтоб не было унизительного перелистывания «Амбарной книги»…
Горит свеча, горит, а я ломаю голову: что же не давало мне покоя? — что двигало поисками? — и что важное я хотел спросить? Может, что делать, если мужество порой покидает и хочется поддакнуть, подхохотнуть, скинуть груз и пойти налегке, приплясывая и резвясь, посвистеть кенаром? Нет, не то, не то; у каждого свой путь, кто идет вратами тесными, кто широкими, это я и так знаю. Может, хотелось услышать, как относиться к несправедливой критике, зависти и клевете друзей, самой ядовитой и подлой? (Легенды ходят, что ОН признавал критику только от тех, кому не мог
