ставлю кастрюлю в духовку, опять даю команду друзьям — одному промыть изюм, а другому, который длинный и костлявый, как бамбуковая жердь и ко всему прочему (кроме шуток) математик, расшелушить три головки чеснока на зубцы. Чеснок должен быть абсолютно здоровый, ничуть не больной, не пересушенный, желательно с мелкими зубцами, с синеватым оттенком кожицы, такой чеснок крепче и слаще, когда испечется во влажном, горячем, на пару, рисе.
Математик работает медленно, но основательно, он вообще считает, что самое трудное в жизни — сама жизнь, и выстоять всегда труднее и почетнее, чем погибнуть. Познакомился я с ним случайно, на улице, лишь заслышав, как он сказал кому-то фразу, которая меня остановила; фраза звучала так: «Когда вы сетуете на то, как ничтожна была причина, приведшая к смерти, прикиньте, сколь более ничтожна была причина, приведшая к его рождению, во время войны, от какого-то пленного, и не удивляйтесь». Я услышал эту фразу на улице, мельком, она меня остановила, я подошел, и с тех пор мы общаемся и дружим. Он, как и подобает математику, считает, что в каждой науке столько науки, сколько в ней математики, и пытается как-то систематизировать тот хаос, в котором нам приходится существовать и который мы называем жизнью, поэтому все события делит на случайные, вероятные, тенденцию, закономерность и неизбежность. Наша сегодняшняя встреча у него лежит между тенденцией и закономерностью.
Мой тезка, который деньги и славу презирает (поэтому ни того, ни другого не имеет, впрочем, как и все мы) занимается изюмом. Изюм должен быть светлый, киш-миш, то есть бессемянный, сабза, бидана или шигени, на худой конец можно и с семенем, какая-нибудь вассарга годится, но обязательно светлый, чтоб просвечивался насквозь (если будет темный, значит, и плов получиться темный), желательно наш, из Средней Азии, не афганский, в том могут быть и камни, и мусор, и патроны, что хочешь, вплоть до гашиша. Да, изюм должен быть липким, сладким, пахнущим летним зноем и медом, без соломы и грязи… итак, пока изюм перебирается, пока промывается раз пять, не менее, — на нем обнаружится тончайший серый прах, каменная пыль, мельчайший песок пустыни, привет мне из Каракумов черных, поклон от красных Кызылкумов, где тоже бывать приходилось, — за то время, пока пылевидный чешуйчатый песочек опадет, смоется с киш-миша, за это время рис уже пустит сладковатый дух пахучий.
И только появится, расползется по кухне этот дух сладчайший, лишь только будет дан этот древний, простой знак, — кастрюлю из духовки, крышку с нее долой, и горячий рис уже привспух маленько, рисинки надулись, увеличились, и будто шевелятся, словно растут на глазах, — а по кухне разливается, расползается, распространяется горячий аромат, и стекла сразу же запотевают, — и вот тогда-то две горсти промытого, влажного изюма нужно положить в кастрюлю огнянную, накалившуюся, паром исходящую. И четыре раза мешалкой перевернуть, перемешать мясо, истекающее жиром, янтарный жир, кипящий, булькающий, оранжевую мяконькую сладенькую морковочку с рисом набухающим и с изюмом промытым, чистеньким, — да, четыре раза все это перелопатить. После чего над паром обмыть кипятком мешалку и поставить кастрюлю опять в духовку.
Пока в духовке происходит таинство превращения, мы втроем перебираем расщепленный нашим математиком чеснок, очищаем его от шкурок, от пленок, промываем холодной водой, и высокоученые мои друзья говорят, что о чесноке есть надписи в пирамиде Хеопса, и в других пирамидах, в те времена чесноком кормили рабов, и что в Китае иероглиф, обозначающий чеснок, один из самых древних, наряду с рисом, что в Риме это была пища плебса и что его возделывали скифы и сарматы, а славяне пили вина и меды, положив в чашу зубец чеснока, верили, что помогает при опьянении и отравлении, — мы очищаем чеснок от шкурок, «Аургазинский», «Уфимский» или «Брянский», очищаем от пленок, кроме самой последней, самой тонкой-тончайшей, надо, чтобы чеснок все-таки был «одет», и когда из духовки опять пахнет, еще мощнее и неудержимее, сладковатым духом, значит, начали подпекаться виноградины, я опять извлекаю кастрюлю из духовки. Опять крышку с нее вон — рису еще больше стало, уже чуть ли не вровень с краями, а поначалу была едва ли половина. Чеснок в кастрюлю, и четыре раза взвернуть, взлопатить, чтоб чеснок скрылся среди золотистых (но лучше — красноватых) набухших зерен. И опять мешалку всего лишь обмыть над кастрюлей. Обмыть — горячей водой!
Пока томится наше кушанье, мы перебираем пригоршню урюка — можно с косточками, можно без. Без косточек урюк называется курага; «куру» с тюркского — «сухой». Урюк должен быть сладкий, липкий, но не грязный. Он должен быть светло-желтого цвета, это самый лучший, он не даст терпкого вкуса и темного оттенка. Мы перебираем урюк и обмениваемся незначительными фразами о вечных темах, о том, что всякая культура — есть протест против смерти и что размышлять о смерти, значит размышлять о свободе, и что лишь в размышлении о смерти рождается все великое, — и мне радостно от предвкушения, от предощущения близкого пира любомудрия.
Но тут запахнет тонко чесночным духом, сладковато-приторно, значит опять пора вынимать кастрюлю. И вот опять, в очередной раз, кастрюлю из духовки и крышку с нее — долой. Риса теперь уже очень много, под завяз, чуть ли не через край лезет, пахнет молодым хлебом, когда он молочно-восковой спелости. Чеснок потемнел и подзапекся. Урюк кладется в кастрюлю, и опять я четыре раза перемешиваю, и опять лишь обмываю над кастрюлей мешалку.
Все! Теперь немного подождать.
Друзья закуривают, неспешно обмениваются мнениями о чем-то несущественном, я перемываю использовавшуюся посуду, протираю стол — тоже не торопясь, без спешки. Холостяк — это ведь человек, который думает, прежде чем прыгнуть через пропасть — и потому не прыгает… Друзья обмениваются мыслями по поводу женитьбы, говоря, что это, дескать, попытка в мешке, наполненном ядовитыми змеями, поймать голыми руками ужа, — я тоже смеюсь с ними вместе и расстилаю на столе скатерть, кладу на нее большой цветастый поднос, расписанный яркими бутонами хризантем. Мы откупориваем пиво и бутылку с водкой, разливаем по стопкам и фужерам. Я вынимаю из духовки кастрюлю и вываливаю дымящийся, парящий плов на большое блюдо, на поднос, вываливаю аккуратной горкой, пирамидой, исходящей паром.
Помните: настоящий плов делают только мужчины. Настоящий плов вкушают только руками. Ложка нужна для рисовой каши.
Мы выпиваем по стопке и прямо руками набрасываемся на восточное, восхитительное кушанье.
Минут через десять нет уже ни горы плова, ни бутылки водки, ни баклажки с пивом. Воистину, верна солдатская мудрость, что есть нужно часто — но много! Даже не
