каждое лето, что Луи проводила в Харперс-Ферри, было для нее откровением. Ей здесь все импонировало: и сами Бейкены, которые всегда выражались точно, с прямотой сельских проповедников (уклончивые иносказательные речи были не про них), и само место у слияния двух рек, южное солнце, заливающее холмы и их горячие головы с шелковистыми волосами, форт Джона Брауна, звездные ночи, пронзительные крики несущихся под горку на роликах от этой населенной призраками твердыни, тихие пустынные улицы, искреннее беспокойство за судьбу умирающего города и всего, что в нем есть. Здесь она забывала про спокойный возвышенный мир Поллитов, который затмевали сельские просторы, простиравшиеся до самого горизонта. Это был древний плодородный край фермеров, где под сенью местных обычаев и богов люди, мнившие себя детьми Господа, усердно трудились, воздавали хвалу и любые свои самые будничные дела выполняли под аккомпанемент мистических песен.
Наступил день, когда Луи пришла пора уезжать. В Харперс-Ферри прибыла бабушка Мэри, на пару дней покинувшая деспотичного Исраэла. В кухне гудели раздраженные голоса: тетя Бьюла с бабушкой недоумевали, почему родители Луи прислали лишь письмо с просьбой отправить их дочь домой – и ни цента на обратный билет для нее. Но за два месяца праздного существования Луи потолстела и избаловалась. Пребывая в состоянии блаженства, она наслаждалась окружающими ее улыбками и не замечала их недовольства, выражаемого тихими голосами. Она также попросила у тети Бьюлы денег на подарки для братьев и сестренки. Луи уже не терпелось поскорее увидеть их, посмотреть, как они в возбуждении и волнении будут потрошить подарочные упаковки: домой без подарков она никогда не возвращалась. Бабушка и тетя Бьюла помрачнели, но на ее просьбу ответили резко: «Деньги ты получишь». И снова продолжали возмущенно переговариваться между собой. Луи же теперь занимало одно: сколько денег ей дадут. Карманные деньги у нее появлялись только в Харперс-Ферри.
Потом было короткое путешествие в Пойнт-оф-Рокс. Рубен, Дэн и весь Израиль остались на холмах. Хмурая тетя Бьюла, скрывая свои истинные чувства, пожелала Хенни всех благ. Дети высыпали навстречу Луи, та схватилась за свой чемодан. Братья и сестренка в возбуждении топтались вокруг, а маленький Томми спросил:
– Мама, куда она ездила?
И в ответ услышал традиционное:
– К тете в деревню.
В доме Поллитов Бейкенов по именам не называли.
2. Монокаси
Деревья в близлежащих оврагах клонились от ветра в тот день, когда на арендованном автомобиле они проехали по Колд-Спринг-Лэйн и, медленно катя в горку по подъездной аллее, остановились у застекленного крыльца Монокаси. Усадьбу родителей Хенни нарекли не по названию местечка, где она стояла, а в честь извилистой реки, протекавшей через Фредерик. Обе девочки, в новых пальто, пребывали в радостном настроении. Им очень нравился этот старинный дом, его деревья, лужайки, пустоши, скотный двор, старые загоны для коров и лошадей, хозяйственные постройки. Им нравилась осень, нравилась разноцветная листва на склонах долин, теплые и холодные воздушные потоки, запах сжигаемых листьев, частично скошенные газоны, тихие ручейки. По угодьям Монокаси в низине протекала речушка, которая затем бежала вдоль железной дороги. Напротив, на холме, за обшарпанным забором высился в окружении величественных деревьев старинный особняк, который был построен давным-давно, тогда же, когда возник сам этот район. На скрытых от дороги дальних холмах находились другие старинные особняки, сооруженные еще в пору детства Хенни, когда это удаленное предместье считалось вотчиной зажиточных семей Балтимора. Теперь на склонах холмов, спускающихся к реке, выросли многоквартирные жилые комплексы и новые одноэтажные коттеджи из темного кирпича, с двускатными крышами – дома на две семьи, между которыми зияли незастроенные зеленые лужайки. Вдоль переулка расположились современные дома с вычурным декором.
В садах Монокаси кусты штамбовых роз гнулись к земле от обилия цветов, декоративные кустарники были не подстрижены, газоны покрывала густая трава. Одна дверца оранжереи была распахнута, и лучи солнца, с трудом пробивающиеся в дендрарий, освещали заросли сорняков.
– У них нет садовника! – поразилась Луи. О запустении пел и ветер, свистевший в высокой траве. Лучи солнца, падавшие на грязные окна, подсвечивали большой дом, где во многих комнатах на всем лежал налет пыли, потому что они не использовались и были заперты. Хенни, в длинной шубе, которую одолжила ей Хасси, расплатилась с таксистом и, кусая губы, пошла в дом, который словно кричал ей: «На все нужны деньги». Хенни знала, что с тех пор, как в июле Хейзел Мур уехала из Монокаси в Тохога-Хаус, чтобы помогать ей в отсутствие Сэма, за порядком в доме следила кое-как лишь одна служанка – девочка-подросток из исправительной школы, родом из балтиморских трущоб. «Еще одно „дитя любви“ от какого-нибудь негодяя Берта», – подумала Хенни. Все, на что падал ее взор, когда она вошла в пыльный холл, вызывало у нее отвращение. «О, куда катится мир!»
Старую Эллен Кольер они нашли в комнате экономки. В черном платье, застегнутом на все пуговицы до самого горла (а шея у нее была толстая, с обвислой кожей), тучная женщина безмятежно вязала крючком. Девочки сразу же подбежали к ней, поцеловали:
– Привет, Эллен.
– Привет, Эллен.
У нее слишком много внуков и внучек, говорила пожилая женщина, и если все они станут называть ее «бабушкой», она будет чувствовать себя бабушкой всего человечества.
– Привет, мама. Уф, какой ужасный день, – с недовольным видом произнесла Хенни. Она бросила шубку на комод и, дернув за старомодную сонетку, уселась в кресло.
Девочки сразу же выбежали из комнаты, а старая Эллен сказала:
– Да вот, все «ракушку» вывязываю.
– Ненавижу эту вязку, – проворчала Хенни, – напоминает нижнюю юбку старухи-ирландки. – Она попросила принести ей чаю и таблетку аспирина, затем, проклиная весь белый свет, подтвердила, что получает письма и деньги от Сэма. Когда он в отъезде, это еще ничего, добавила Хенни, и чем дальше он находится, тем легче выносить его существование!
Девочкам позволили бродить по всему дому. Они заглянули в комнату-ротонду, в детскую, во все закрытые спальни, которые теперь пустовали, в бильярдную и даже в темную кладовку, где начиналась винтовая лестница, что вела на крышу, побывали в кухнях и чуланах. Потом Эви осталась в гостиной, где было много шкафчиков с фарфоровыми куклами в кружевных нижних юбках; а Луи забрела в пустую конюшню, где все еще пахло душистым сеном, а выложенный плитами пол был чистый, где солнце освещало трещины в старых засаленных недоуздках, свисавших с балок. Луи была рослой, толстой, краснощекой, с лицом цвета темной вишни от долгого пребывания на летнем солнце. Она еще живо помнила, как бегала к скале Джефферсона в Харперс-Ферри и воображала
