Где нашла ты их, Алия?
– В собачьей конуре прятались, – хмуро ответила Алия, продолжая сосредоточенно работать. – Как только влезли в нее вместе? Собака, правда, снаружи под дождем сидела.
– Черноухая — хорошая собака! – подала голос Эндже. – Она понимает все и Фарита к ним близко не подпускает. Они знают, что она их в обиду не даст – вот и прячутся в конуре.
– Черноухая, значит, за твоих детей загрызть обидчика готова? А ты? Чего ждешь? Почему позволяешь руки распускать? – Алия убрала спирт и бинты в аптечку, ушла за печь мыть руки и переодеваться.
– А что я могу сделать?! – Эндже, свесив вдоль тела безвольные руки, тихо плакала. – Я ничего не могу, ничего! Он сильнее намного! Говорит: «Дети отца должны бояться, детей воспитывать надо в страхе».
– А тебя? – Алия, переодетая в сухое, вернулась в комнату. На столе уже дожидалась ее кастрюля с пышным тестом. Она стала обминать сердито пыхтящее под ее руками тесто и выкладывать на доску небольшие комочки. Роберт суетился рядом и «помогал» с начинкой, самые большие и крупные ягоды отправляя себе в рот.
Эндже молчала и продолжала беспомощно плакать.
– До каких пор ты будешь позволять ему издеваться над собой и детьми?!
– Вспомни, Алия, ты ведь тоже была в такой ситуации! – заговорила с горячностью Эндже, бросая на детей выразительные взгляды. – Ты ничего не могла с этим сделать! И я ничего не могу! Я бессильна перед ним!
– Нет, ошибаешься! – голос Алии задрожал от негодования. – В один прекрасный день я вдруг поняла, что ни в чем не виновата перед мужем! И Роберт тоже! Один человек… – очевидно, эти слова дались ей с большим трудом, она сглотнула тяжелый ком в горле, – …один человек поговорил со мной тогда и убедил в том, что моя жизнь тоже имеет ценность! Я поняла, что не заслуживаю плохого отношения! Нет, я не ушла тогда – Ильдар был уже тяжело болен, жить ему оставалось буквально считаные месяцы. Но именно тогда я поняла, что могу защищаться. У меня словно зубы выросли тогда, понимаешь?
– А ты никогда не рассказывала мне об этом, – с укоризной заметила Хаят, укладывая спящую девочку на постель. – Сколько еще горечи хранишь ты в своем сердце, Алия?
– Больше я не позволяла ему обижать нас, – Алия словно не расслышала слов Хаят. – Должно быть, что-то в моем взгляде изменилось – больше он не смел распускать руки. Но это все уже в прошлом, а прошлое не имеет никакого значения. Главное – это то, что ты делаешь сегодня для того, чтобы у тебя и твоих детей было счастливое завтра.
– Я откладываю деньги! – Энджениса говорила яростным шепотом, от которого стыла в жилах кровь. Не старая еще женщина походила в эту самую минуту на обезумевшую от страданий старуху. – Откладываю! А он все находит и пропивает! Все до единой копейки пропивает! Посмотри на меня! Разве я могу что-то сделать? Он сильнее меня!
– Ошибаешься! – отчеканила Алия. Руки ее порхали над столом, заворачивая ягоды в тесто. – Может быть, физически он и сильнее тебя. Но в тебе, Эндже, другая сила. И тебе решать, продолжать ли жить с животным, потерявшим всякое человеческое обличье, или же…
– Он хороший! – с надрывом выкрикнула Эндже. – Любит меня и детей! Просит прощения потом, очень раскаивается и клянется, что больше такого не будет. Он хороший, хороший! – повторила она уже чуть тише, словно чтобы убедить в этом саму себя. – Просто ему нельзя пить.
– Думаешь перевоспитать его? – рука Алии замерла над тестом. – Думаешь, у миллионов женщин до тебя это не получалось потому, что они не обладали нужными навыками дрессировки? Ошибаешься. Зверя перевоспитать нельзя. Дикий зверь останется диким зверем, особенно если чувствует свою безнаказанность. Да, люди порой ошибаются… Только цена ошибки здесь может быть слишком высока – человеческая жизнь, – и она показала взглядом на детей.
– Он не посмеет этого сделать! – уверенно сказала Энджениса. – Не посмеет.
Желтое масло пузырилось на раскаленной сковородке и сердито шипело, принимая к себе пирожки. Они румянились в одно мгновение, и Алия ловко переворачивала их другим боком. На столе закипал самовар. Хаят готовилась заваривать чай с листьями мяты, черной смородины и чабреца.
Насытившиеся поздним ужином и уставшие дети уже спали, когда в дверь громко постучали.
– Эндже, выходи, я знаю, что ты здесь! – не вполне трезвый голос за окном принадлежал Фариту. – Идем домой!
Эндже вопросительно взглянула на Алию, словно ища у нее поддержки и защиты. Правая рука ее была забинтована, на лице наливались желтизной синяки и кровоподтеки. Она в ужасе замотала головой и отступила от двери, прошептав Алие:
– Умоляю, скажи, что нас здесь нет!
– Здесь нет твоей жены, Фарит, – спокойно ответила Алия, выглядывая в маленькое оконце. – Иди домой, ложись спать.
– Смотри у меня, если соврала! – пригрозил Фарит. Он еще немного потоптался на крыльце, бурча что-то себе под нос, потом, тяжело переступая с ноги на ногу, как медведь, ушел восвояси.
– Куда же я теперь пойду? – подняла Эндже испуганные глаза. – Он же меня из-под земли достанет. Да и тебе плохо будет, если узнает, что мы здесь. О, Аллах, что же мне делать?
За окном продолжал хлестать холодный дождь.
Глава 53
Председатель возвращался с объезда полей в отличном расположении духа. Посевы, омытые вчерашним дождем, словно выросли за ночь и окрепли. Густая высокая трава радовала глаз сочно-зеленым цветом.
Скоро, совсем скоро начнется жаркая пора – зазвенят на рассвете литовки, укладывающие ровными рядами скошенную траву, а поля наполнятся людским гомоном и веселым смехом.
– Добрый был вчера дождь. Вот каждый день бы так. – Анвар Нуриевич, едва не увязнув задними колесами в жидкой грязи, выехал на центральную деревенскую улицу и бодро покатил к конторе. – Но чтоб с утра непременно солнце – вот как сегодня! Эхма, как по заказу погодка! Через пару деньков можно и покос начинать!
Сенокос для деревенских жителей был хоть и не легкой, но веселой порой. На луга выезжали целыми семьями, с детьми. Косить начинали с самого рассвета – считалось, что росистую траву скашивать легче. Работали потом до позднего вечера и ночевали под звездами.
В котелках готовили еду, которая казалась особенно вкусной – то ли от тяжелого физического труда, то ли оттого, что готовилась она на свежем воздухе. Разговоры, песни и шутки не смолкали во время работы. Сенокос был хорошей возможностью показать свою силу и удаль, выносливость, характер. Осенью обычно играли свадьбы…
Но председатель, такой веселый в обычное время, в пору сенокоса делался вдруг сумрачно-молчаливым. С лица его целыми днями не сходила грусть, глаза словно смотрели мимо собеседника куда-то в далекое прошлое. Он становился рассеянным, на вопросы отвечал невпопад и все чаще старался остаться в одиночестве, наедине со своими мыслями.
Лишь один человек на свете знал, что служило причиной странного поведения председателя в эти дни. Это была, конечно, Танзиля. Другие свидетели этой страшной истории поклялись забрать тайну с собой в могилу – и сдержали свое слово…
Анвар Нуриевич, вынырнув из пучины воспоминаний, поддал газу. Буксуя, машина с трудом двигалась вперед, там и тут увязая в лужах, – об асфальтированной дороге приходилось только мечтать.
– Эх, дороги. Ну давай, родимая, немножко осталось, – Анвар Нуриевич свернул к конторе.
