молоком, вылил содержимое на личинок и на расплодивших их мух, бросил спичку, попятился. Жуткая горелая вонь долго не продержится. Вернулся к туше, смотрю – живые личинки уже копошатся поверх сгоревших мертвых. Дома сказал матери, что женщина, видно, забыла горючее. Удивительным образом возникают первые воспоминания – не чувствовалось особенной неприязни к личинкам, просто было интересно их сжечь.
Закурил сигарету, зашелся в приступе кашля, от которого пересохло и заболело горло. Света прибавилось, грязновато-жемчужного. Кошка перебежала дорогу позади меня. Низкий туман с болота поплыл через дорогу, вокруг, мимо машины, сквозь сорняки вокруг дома, один тоненький язычок юркнул в дверь. Закурил другую сигарету, гадая, зачем я стою на рассвете перед пустым домом, словно жду, что в дверь выйдет отец в колледжских бриджах для верховой езды, позовет меня кофе пить. Не признает во мне сына, потому что тогда еще не был женат, а я сейчас на десять лет его старше. Его собственный отец собирается в путь, став сельским почтальоном, когда лесозаготовки свернули. Велит моему отцу снять дурацкие чертовы бриджи, распахивать кукурузу на первой сотке.
Я пойду за отцом к сараю, где он полчаса запрягает лошадей. Потом мы поговорили бы; он, прислонившись к столбу, говорит, что охотно вернулся бы в колледж, утомительно скучно работать на ферме. Потом, прицепив культиватор, ведет лошадей, я сказал бы, приятно было побеседовать, и вернулся бы к своей машине.
По дороге кто-то проехал, бибикнул. Я махнул рукой. Еще одна ранняя птичка. Вернулся к автомобилю, направился назад к Рид-Сити.
Весной 1960-го я вернулся в Нью-Йорк, желая очутиться в каком-нибудь другом месте, – в целом сходил с ума три февраля подряд, уже до этого дозрел. Нашел дома двух девушек для любви, и, когда о них думал, казалось, они с идеальным равновесием сопротивляются существованию друг друга на свете. Эта двойственность отложилась у меня в мозгу сладким противоречивым сиропом, поэтому я выбрал альтернативу расстаться с обеими. Прошелся с Пенн-Стейшн до Восточной Одиннадцатой улицы, переночевал у старого приятеля, блистательного гомосексуалиста, учившегося на дизайнера в Купер-Юнион. Мы часто ссорились и спорили из-за его сексуальных пристрастий – он был страшно красивый, будь я таким красавцем, имел бы только прекраснейших женщин. Даже на чисто физическом уровне у мужчин на одну привилегию меньше – не хватает одной дырки. А он говорил, что уже в тринадцать лет признал себя гомосексуалистом, имел «дела» в том самом нежном возрасте, когда почти все юноши мастурбируют, представляя себе мисс Апрель.
При моем появлении он с двумя приятелями, своим любовником и жившей с ними молодой француженкой, собирался идти обедать. Они вытащили из чулана матрас, чтобы я приготовил постель на кухонном полу, и оставили одного, не пригласив с собой. Возможно, отправились на оргию извращенцев. Я пошарил кругом с графином вермута в руке. Ничего, кроме вермута и джина в буфете. Просматривая несколько книг, нашел желтый конверт из плотной бумаги со снимками, полароидными фотографиями обнаженных мужчин. Около сотни; на фоне легко узнается квартира, где я стою. Мгновенная зависть к жадной сексуальности. Стандартный набор глупых ухмылок, у одних член стоит, другие расслабленно отдыхают. Боже мой. Если б начать в тот момент, посвятив этому все свое время, мне потребовались бы годы для стольких побед. Выпил бутылку вермута, пошел в ванную, взглянул в зеркало. Некрасивый – может быть, стоит потратить несколько штук на пластическую хирургию. Гм. Вернулся к фотографиям, думая обо всех существующих мифах о члене. При эрекции не бывает особенно длинных. Выглянул в окно, чувствуя умеренное опьянение и полную нормальность. Пользуйся им, не завися от него, вот что важно. Люди всего мира долгие годы делают это друг с другом, железа к железе. В пещерах, в шале на горных вершинах Швейцарии, за пятнадцать минут до смерти от удара мистер Свинтус Бизнесмен трахается и пыхтит. Передайте от меня привет прекрасной розе.
Я преодолел отвращение к джину, смешав его с тоником и фруктовым соком. Прикончив полбутылки, вымылся, устроил убогую постель на кухонном полу. Опять покосился на фото, невольно захихикал. Должны быть другие дела на земле, кроме того, чтобы впихивать наши тупые орудия в других девочек и мальчиков. Припомнил каждый случай, когда, глубоко погрузившись в романтику, с жаром глазел на девушку, весь охваченный страстью, с затуманенными мозгами. Добрая богатая массажная любовь. Начнем с сисек, возможно, нацелившись на кинозвезду. Хорошо ли в самом деле? Не мысли, а кукурузный крахмал, разведенный водой.
Проспав несколько часов, слышу их, но притворяюсь спящим. Заговорили насчет по последней перед сном; вижу краем глаза, как стильно одетый любовник ставит пластинку. «Чудесный мандарин» Бартока. Потом мой приятель сказал: «Этот сукин сын прикончил все, что было в доме». Я как можно крепче зажмурился, чуя рядом шаги. Бедный бродяга выпил, терпит оскорбления. На завтрак в холодильнике только сыр с сельдереем. Увядший сельдерей. Они трепались, проигрывая пластинку с обеих сторон, я ждал услыхать о себе что-то дурное, тогда соскочу и велю им проваливать в задницу, но они говорили лишь о человеке, который угощал их обедом. Можно ли посмотреть, какую роль играет девушка-француженка в их темных делишках. Парень с фермы, затюканный троицей, одна из которых приятна на вкус. Невозможно сказать, что грязные дикари у меня за спиной замышляют, – может быть, она взглянет на снимки и бросится на мое спящее тело. Не повезло. Я заснул, прежде чем мандарин вернулся домой.
Бормотание в комнате, вскипел кофе, чистят зубы. Открываю глаза, вижу голый зад француженки, склонившейся над раковиной. Тут из спальни вышел мой приятель, взглянул на меня, предупредил девушку, что на ее зад таращится нализавшаяся джина свинья. Она выскочила, я поднялся, зевая, и спрашиваю, зачем он лишил меня маленькой радости. Только посмеялся в ответ. Выпили кофе, обещаю возместить джин. Приятель поинтересовался, надолго ли я, днем, говорю, возвращаюсь домой. Он говорит, никогда я не стану художником, оставаясь на мерзком гнусном Среднем Западе. Очень мило все вместе позавтракали – любовник сбегал за круассанами в булочную. Я сообщил девушке, что у нее прелестная задница, все в унисон пожали плечами, глядя на лампу Тиффани, висевшую над столом. Заговор против меня. Ясное дело, как говорят фермеры, я в их совместное ноу-хау не вписываюсь. Говорю тогда, как ни странно, эта самая задница очень похожа на американские, глядя на нее, не скажешь, что хозяйка сидит на устрицах и на плане Маршалла. В ответ на подобное замечание мой приятель вымолвил «Господи Боже» и «ш-ш-ш-ш». Она смущенно растерялась, я понял,
