собственной жизнью. Меня выворачивало наизнанку. Я смутно ощущала, как три пары сильных рук схватили мои плечи и ноги. Где-то над головой прозвучал голос любимого: «Виноват. Это не морская болезнь. Шахерезада беременна».
Надо полагать, капитан рассвирепел, потому как, придя в себя в теплом кубрике, я не обнаружила Алексея рядом.
Смуглые руки полоскали в ведре липкие пряди моих волос, а веснушчатые вытирали мне лицо мокрой салфеткой. Низкий вкрадчивый голос напевал популярную песню: «Ты ждешь ребенка… от меня… моя любовь…»
Я ощутила дикий стыд и заплакала в плечо сидевшего ближе Стаса.
«Тише, всё позади, – произнес тот. – Скажи лучше, почему Шахерезада?» – «Я – экскурсовод, – выдавила я, пытаясь выровнять голос. – И мы были на ее родине… Есть история, похожая на эту песню. Корабль Шахерезады разбился, а она выжила. На плоту родила ребенка». – «Неправильная история, – сказал Стас, выбрасывая салфетки. – Ребенок на корабле-к счастью, а они разбились». – «Как это к счастью? – обиженно хмыкнула я. – Вы все смотрите на меня как на беду».
Парни рассмеялись: «А кто знал? Мы завидуем Скале! Расскажи дальше». – «Из моря вылез спасшийся матрос, – я шутливо погрозила Стасу пальцем, – и молвил: «Дай мне над собою власть». – «Подожди, пока заснет дитя», – сказала она, но матрос бросил ребенка в море. Тут появилось чудовище и унесло злодея, а Шахерезада увидела вдали новое судно и на нем – свое дитя…»
«Почему чуть что – матрос?! – притворно нахмурился Стас. – Матросы всегда подлецы… А кто сейчас вытаскивал тебя из-за борта?»
«Уже рассказывает байки! – послышался из полумрака довольный голос Алексея. – Пойдем, любимая, обживать каюту».
Через трое суток сумрачного пути, встреченный разноцветными сигнальными огнями наш корабль подошел к занесенному снегом архипелагу Свальбард.
Вскоре часть экипажа ступила на русско-норвежский остров Шпицберген: на время погрузочных работ нам дали свободное время.
Здесь не было деревьев и мела метель, нервными поземками вился колючий снег. Ветер дул с берега в море. На склоне сопки в свете фонарей виднелся памятник советского периода – со звездой и лозунгом «Миру – мир!»
Одетая в две теплые куртки, я вдыхала искрящийся воздух зимней Арктики. Казалось, что смерзается носоглотка. Жестокий мороз подбирался к телу сквозь толщу одежды.
До полюса оставалась жалкая тысяча километров, и моей радости не было предела. Уже не в воображении, а рука об руку с физически ощутимым любимым мужчиной я шагала по следам Баренца и других легендарных полярников.
Крылья сбывшейся мечты несли меня над заснеженной дорогой, более похожей на тропу. Однако чуда, о котором я когда-то фантазировала, не произошло: я не почувствовала дикой тяш к открытиям. И не смогла понять, что влекло сюда Баренца: ледяная романтика не показалась удовольствием, стоящим жизни. Для открытий требовался особенный азарт…
«Смотри, – говорил тем временем Скала, – русский город, по улицам которого бродят медведи, существует не только в представлении иностранцев. Он – здесь, и называется Баренцбург. Город, созданный вахтовиками далеко за полярным кругом».
«Белые медведи приходят в феврале, когда кончается полярная ночь, – сказал, догоняя нас, второй помощник капитана, он же корабельный доктор. – Охотятся на тюленей, но не брезгуют и людьми».
Моряки наблюдали мое удивление с удовольствием опытных гидов.
«Радио предупреждает: «Если вы плохо стреляете, не покидайте пределов города», – улыбался Алеша. – Жители ходят только группами. Спасатели выдают им карабины с боевыми патронами».
«Но стрелять можно только для самообороны, – добавил Юра. – Охота запрещена. Каждый выстрел расследует полиция».
«Жаль, мне не увидеть столь страшных зверей!» – усмехнулась я. Стояла полярная ночь.
«Увидишь на обратном пути. И даже оценишь мощь их зубов! – обнял меня Алеша. – Мишки подходят к кораблям и требуют угощения. Мы кидаем вниз банки сгущенки, они прокусывают их и выпивают. Брызгаются, рычат!»
Во времена холодной войны Баренцбург был важной стратегической точкой, и теперь каждое лето иностранцы посещали его как музей-заповедник, фотографировали остатки советской бытности и рыхлые многослойные скалы.
В двух близлежащих рудниках круглый год работали украинские и русские шахтеры: кризис угольной отрасли заставил их искать счастья в стране вечной мерзлоты. О довоенных обитателях острова напоминали лишь остатки некогда процветавшего китобойного промысла – печи для плавления китового жира.
В Баренцбурге не было коренных жителей. Людей тяготили оторванность от материка, отсутствие семей, растений и ярких красок. Но горожане не унывали и пытались создать себе в Арктике кусочек рая, рисуя огромные цветные плакаты, раскрашивая дома, устанавливая на улицах металлические и деревянные подсолнухи. На стене одного из зданий красовался лист фанеры с начертанными красной краской словами: «С днем рожденья, любимая!!!»
Мы отправились в кафе «78-я параллель» и попали на свадьбу темноволосого проходчика и юной поварихи. Взору предстало трезвое веселье, не характерное для славянских свадеб и морозного климата.
«Как так?» – спросила я шепотом. Оказалось, на руднике продавался литр водки на человека в месяц. И употреблять его следовало культурно, потому как дисциплину поддерживала норвежская военная часть. За пьянство штрафовали и высылали на материк.
«Скучно, – шутили мои спутники. – Высадка испорчена. Русский моряк на берегу – вечно молодой, вечно пьяный».
Уставшая от общества мужчин, я обрадовалась бледным укутанным баренцбурженкам. В светло-русые волосы невесты были вплетены белые шелковые цветы. Роль платья играла белая искусственная шубка. В ответ на мои поздравления девушка сказала: «Приезжайте весной на праздник Солнца, мы отмечаем его с норвежцами, проводим конкурс ледяных скульптур».
«Повсюду – стремление к солнцу! – подумала я. – Вот она – истина Земли!»
В тот вечер Алеша собирался показать мне центр норвежской островной округи – городок Лонгийербюен, находившийся в пятидесяти пяти километрах от Баренцбурга. «Там научные станции, – вспомнила я. – И в старой шахте на случай природных катаклизмов создается международный банк семян». – «Хранилище Судного дня, – улыбнулся Скала. – Семена всех растений Земли».
«Пойдем, нам пора», – добавил он, доставая валюту: российские рубли в Баренцбурге не принимались. Расплачиваться можно было норвежскими кронами или картой местного банка.
В Лоншер, как его называли островитяне, время от времени ходил городской автобус, но для полноты ощущений мы наняли собачью упряжку с вооруженным проводником.
Шесть голубоглазых собак залились приветственным лаем, когда мы направились к нартам. Это был не только традиционный вид транспорта: вверяя животным жизнь, я чувствовала, как между мной и собаками зарождается инстинктивный контакт, появляются чувства уважения и доверия.
Когда сани понеслись, казалось – полетели, словно перышко, по свежему искрящемуся снегу, я снова возблагодарила бога за то, что позволил родиться на свет. Скорость, легкий шорох полозьев, перехватывающий дыхание морозный воздух, нежные объятия Скалы под укрывавшей нас двоих толстой шкурой вызывали невыразимый восторг.
