упаду играл в догонялки, пронзительно взвизгивая, когда щенок, расшалившись, хватал его за пятки. Кормила бобика вся команда, но Табунщиков почему-то сразу присвоил его себе. Иногда он «разрешал» погладить щенка остальным, не выпуская, однако же, из рук, а ночью, наигравшись вдоволь, брал к себе в палатку. Тянулась идиллия целую неделю, пока, наконец, не пришло время переносить лагерь на новое место. Накануне Табунщиков целый день ходил понурый, а утром, перед самым отъездом, подошел к Бобышеву и кротко посмотрел ему в глаза.
– Я вот что, Андрей Алексеич, – заговорил он вполголоса, оглядываясь на других. – Может, это… Возьмем щеночка-то?
– Ты что, Саныч, сдурел? – уставился на него Бобышев. – Куда возьмем?
– А что? Вещи охранять нам будет. Он ведь махонький совсем, много места не займет. В аккурат под скамейкой поместится. А то ведь с голоду помрет, сам видишь. Где ему тут без людей кормиться?
Табунщиков до того упирал на жалость, что невольно разжалобил сам себя: подбородок его задрожал, а в глазу заблестела настоящая, непритворная слеза. Щенок, видимо, догадался, что решается его судьба, подбежал и замер на почтительном расстоянии, биением хвоста по земле показывая, что он достоин места в «Археобусе».
– Саныч, отстань. Я твоему щенку сегодня целую банку тушенки скормил. Если хочешь, могу и твою долю отдать. За всю экспедицию.
Сказав это, Бобышев отошел, давая понять, что разговор окончен, и начал собирать палатку. Но Табунщиков, помявшись, снова пошел на приступ.
– Не надо тушенки, Андрей Алексеич. Не хочешь взять, так давай хоть до ближайшей деревни его довезем. Там добрые люди подберут.
– И правда, Андрей, – поддержал Володя. – Ведь кроха совсем, пропадет.
Герман и Жеребилов закивали, просительно поглядев на шефа.
– Не знаю… У нас следующая деревня по плану только послезавтра. Разве что в Покровское…
– Вот-вот, Покровское! – заулыбался Табунщиков. – Село большое, там обязательно кто-нибудь подберет.
– Чего ты его слушаешь! – возмутился Юра.
Вчера вечером он сильно повздорил с Табунщиковым у костра и теперь злобно прислушивался к разговору.
– Это ж крюк тридцать километров почти! Жечь конторский бензин – потом с тебя же спросят!
– У нас и харчи на исходе, – смущенно, как бы оправдываясь, ответил Бобышев. – А там магазины нормальные и рынок. Прокатимся.
– А, черт бы вас… Делайте что хотите! – прошипел Юра и, прихрамывая, понес к машине ящик с посудой.
Щенок, не понимая, что к чему, на всякий случай усерднее завилял метелкой.
2
Село Покровское, раскинувшееся на берегах извилистой, прихотливой в своем течении реки Сечи, правого, несудоходного притока Дона, находилось к западу от того маршрута, по которому до сей поры неуклонно следовали археологи. Путь к нему лежал через жиденькую цепочку лесов и одинаковые, замечательно ровные, необозримо широкие поля, еще отливающие золотистою стернею после недавней уборки пшеницы и ячменя. Дальше по простору были разбросаны отдельные фермы и небольшие, одетые зеленью хутора, мало-помалу перетекающие собственно в само Покровское. Место это достойно особого внимания в нашем рассказе. Зоркий глаз автора, доселе с любопытством шаривший по турской степи, в поисках достойной сцены для предстоящих событий, не мог не остановиться на этой самоцветной россыпи домов, амбаров и церквей, с какой-то изысканной правильностью разделенной надвое голубоватою жилкою Сечи.
Покровское – крупнейшее село не только в этой части края, но и во всей приазовской степи: население его составляет почти тринадцать тысяч человек, что примерно соответствует таким турским городам, как Вежа, Ахтырск и Салантырь. Число его жителей неуклонно растет со дня основания села в 1839 году и, без сомнения, будет расти и в дальнейшем. В начале прошлого столетия Покровское стало центром одноименного уезда, а впоследствии и района, население которого также постоянно увеличивается.
Возвышение Покровского и умножение числа его жителей связаны, главным образом, с успехами местного сельского хозяйства, ибо земля эта с давних пор принадлежит к числу наиболее цветущих и изобильнейших уголков Турского края. Здешний хозяин – тучный, тугой, налитый жиром покровец – до того привык считать барыш, что делает это с некоторой характерной и, очевидно, от рождения присущей ему ленцой, небрежно слюня и мусоля в пальцах презренные бумажки. Даже в нынешние худые, неустроенные времена, когда в других селах техника разваливалась, не доезжая до полей, а председатели колхозов за неимением лучшего воровали бюсты Ленина из своих кабинетов, покровские нивы исправно приносили обильные урожаи картофеля, бобовых и зерновых, а местные арбузы, тыквы и дыни вымахивали таких размеров, что продавцы, багровея лицом, с трудом укладывали их на весы.
Своею тучностью здешние поля обязаны сочетанию ряда благоприятных условий. С севера и востока Покровский район окружают холмы, которые защищают его от засушливых азиатских ветров, называемых в этой местности кипчакáми. Со стороны Азовского моря сюда притекают значительные массы влажного воздуха, обеспечивающие его необходимым количеством осадков. Однако главной причиной высоких урожаев является изумительная по своему составу и плодородию почва, не встречающаяся нигде более за пределами Покровской котловины. Ее уникальные химические свойства были открыты еще в царские времена и с той поры не раз обращали на себя внимание ученых. О необыкновенной питательности покровского чернозема писал в своих работах Тимирязев, Мичурин подумывал основать здесь опытное хозяйство. Позднее академик Лысенко собирался выращивать здесь свою знаменитую ветвистую пшеницу, но не успел, сраженный коварными вейсманистами…
Покровцы хвастаются: чернозем их до того хорош, что в войну немцы эшелонами вывозили его в Германию. Согласно бытующей у них легенде, вывезено было ни много ни мало сто тысяч эшелонов земли, и все это будто бы за те полтора года, что немцы простояли в Покровском (то есть в среднем выходило почти двести эшелонов в день). Миф о ста тысячах эшелонов является одним из краеугольных камней покровского патриотизма, хотя решительно непонятно: если он справедлив, то почему же здешние поля так замечательно плодородны и почему экскаватор, копающий котлован где-нибудь на окраине села, вынимает целый ковш чернейшей, как антрацит, земли, кишащей червями и прочими землеройными тварями?
Вообще, покровцам, как жителям и всякого почти места, хоть сколько-нибудь выдающегося, присуще обостренное чувство собственной значимости и даже превосходства над другими. Сельская простота и избыток калорий, не находящих себе более достойного применения, придают этому чувству гротескные и отчасти комические черты. Так, покровцы совершенно уверены, что Стенька Разин, Василий Чапаев, маршал Рыбалко и многие другие исторические персонажи являются здешними уроженцами. Местонахождение золотого коня (того самого) под одним из холмов, окружающих село, не подвергается у них сомнению. На какой-нибудь же простой вопрос, как то, например, – где растет лучшая в мире пшеница? – покровец и вовсе усмехнется, удивляясь вашему постыдному невежеству.
Главным
