однако же, не совсем забылись в народе и продолжали жить в виде приглушенного эха, волнуя и побуждая к мечтаниям отдельные восприимчивые сердца. На тайных сборищах радикалов брошюру Кондакова почитывали и с жаром обсуждали, как некогда обсуждали, наверно, сочинения Маркса на первых сходках большевиков. На этих-то собраниях и было решено, что столь древний и славный народ, каким являются покровцы, не может и дальше терпеть ненавистное иго туретчины.
После годичной тщательной подготовки, решив, по некоторым смутным признакам, что момент настал, мятежники приступили к воплощению своего плана. Главным его пунктом было убеждение в слабости центральной власти, ее готовности при первом же выстреле пойти району на уступки. За несколько дней до приезда археологов радикалы захватили власть в селе и подняли над зданием администрации флаг независимой Покровской Республики. Допуская возможность карательного рейда из Турска, главари молодого сепаратного государства спешно готовили его к обороне. В окрестные деревни и села рассылались гонцы с призывом поддержать мятеж, из тайников извлекалось оружие, на главной площади села формировались отряды добровольцев. На улицах раздавали листовки, вдохновенно, хотя и несколько путано разъясняющие жителям цели восстания, а также брошюру Кондакова, заранее отпечатанную неслыханным для Покровского тиражом в пять тысяч экземпляров.
Повстанцы были убеждены, что даже в случае неуспеха мятежа программы-минимум они непременно добьются: ведь, оценив их решимость, Москва не откажет им, по крайней мере, в независимости от Турска. Уверенность эта сразу придала мятежу несколько легкомысленный характер. Покровцы пили, самозабвенно жгли турские флаги (на символы центральной власти они пока не покушались) и строили бонапартистские планы, склонившись над картою района. В многочисленных тавернах и погребках не смолкали песни и ухарские звуки гармоники.
Всего этого не знали археологи, въезжающие на улицы села…
4
«Археобус» въехал в Покровское по окольной дороге, прямо через поля, где еще не успели поставить блокпост, поэтому никто из членов его экипажа не заметил военных приготовлений. Кроме того, на борту в это время произошла небольшая ссора, которая отвлекла их внимание. Виновником ее был щенок, сидевший у ног Табунщикова. Поначалу бобик радостно принимал путешествие, довольно лупил хвостом по железному полу, но под конец забеспокоился, начал ворчать и подавать голос. Табунщиков тетешкал его, пытаясь успокоить, но безуспешно. При въезде в село щенок заерзал на месте и два раза совсем отчетливо, ломким потешным голосом гавкнул на весь салон.
– Чего он там тявкает? – не вытерпел Юра, и без того недовольный поездкой.
– Писать, наверно, хочет, – сонно сказал Жеребилов.
– На то он и щенок, чтобы тявкать! – вспылил вдруг Табунщиков. – Ты сам там, главное… не тявкай.
Последние слова он произнес негромко, но Юра услышал.
– Я тебя сейчас высажу! – прорычал он, оглянувшись. – Ей-богу, высажу! Пешком у меня пойдешь!
– А ну и высади, Юрок. А я погляжу…
– Так, ну-ка тихо, народ! – скомандовал Бобышев.
Перегнувшись через сиденье, он погрозил кулаком в салон и не заметил прошедшего мимо человека с автоматом.
– Куда ехать? – сердито спросил Юра.
– На рынок. Сейчас до конца, а потом направо. Мы тебя, Саныч, на рынок закинем, – пояснил Бобышев. – Там кому-нибудь бобика пристроишь. А мы пока в магазин заскочим. У них тут супермаркет недавно открылся на площади – «Березка». Мы, как управимся, за тобой подъедем.
– Что это у них флаги повсюду? – обратил внимание Герман.
– День села, наверно, – предположил Бобышев. – Они тут все страшные патриоты. Мы в прошлом году копали недалеко, так местные нам рассказывали, что Покровское чуть ли раньше Москвы основано. А мы, турские, в это время еще по деревьям лазили. О как!
За окном мелькали крепкие, добротные и совершенно безвкусные купеческие особняки. Улицы были пустынны и оживлены одновременно. Обычных прохожих было немного (многие жители отсиживались по домам), зато хватало сомнительного вида личностей в казачьей форме и камуфляжах с нашивками самостийной республики. Неожиданно – Юра едва успел ударить по тормозам – навстречу «Археобусу» выскочил пожилой казак. Он выпал из дверей пивной, из которой доносились громкие голоса, и едва не рухнул под колеса. Его синий китель был разорван у воротника, седые волосы всклокочены, так, будто его только что за них оттаскали. Казак был непоправимо пьян.
– Стой, я те грю, – пролепетал он, загораживая дорогу. – Я те, грю, не пускал…
Юра обматерил казака, сдал назад и объехал его стороной. Тот, шатаясь, попытался остановить фургон и грохнулся на мостовую.
– Эх, веселый народ! – с завистью усмехнулся Бобышев.
У рынка Юра притормозил, Табунщиков, прижимая к себе щенка, выбрался из салона, после чего «Археобус», дымя трубою, умчался вверх по улице.
Рынок представлял собой длинную, в два ряда, крытую галерею, состоявшую из одинаковых белых киосков. Половина из них пустовала, прилавки были наглухо забраны ролл-ставнями. Народу тоже было немного: не участвовавшие в мятеже покровцы опасались лишний раз выходить на улицу.
Покинутый товарищами, Табунщиков замер в нерешительности. Дорогой он думал, что просто оставит щенка возле рынка и бросится наутек, но сделать это оказалось непросто. Теперь, когда нужно было, наконец, расстаться со своею ношей, его вдруг охватила жалость, и Табунщиков никак не мог разомкнуть объятия. Кроме того, он был почти уверен, что щенок не усидит на месте и увяжется за ним.
– Погоди, щенуля, – пробормотал он растерянно. – Сейчас что-нибудь придумаем.
Продолжая трепать щенка по голове, Табунщиков вошел в галерею, потоптался на месте и шагнул к первому же открытому киоску.
За прилавком стояла бойкая на вид круглолицая женщина в косынке, примерно одних с Табунщиковым лет. Она глядела в маленькое зеркальце и, улыбаясь самой себе, подводила брови карандашом. Холодильная витрина перед ней была разделена на две части: в одной лежали сосиски и колбасы, в другой – сыры и прочая молочная продукция. Табунщиков прокашлялся и состроил жалобный вид.
– Сестра, не возьмешь щеночка? – сказал он дрогнувшим голосом. – Добрый будет пес, не пожалеешь.
Щенок, принюхавшись к запахам галереи, весело забил хвостом, свидетельствуя, что та и вправду не пожалеет. Женщина сначала насторожилась, но вежливое и редкое в наши дни обращение – «сестра», – очевидно, тронуло ее.
– Да куда ж мне, родной? У меня и так трое своих, да столько же кошек. Ох, какой славный кутенок! – умилилась она, выглядывая за прилавок. – Славный… Что, некуда отдать?
– Некуда, – сокрушенно признался Табунщиков.
– Да ты его здесь, на рынке, оставь. Тут собак все подкармливают, особенно щенят. Жалко же. Ты ему молока налей, да и оставь, не пропадет. Я тебе миску дам, у меня есть одноразовая.
Она нагнулась куда-то за прилавок, достала стопку одноразовых глубоких тарелок, отделила одну и помахала ею перед Табунщиковым.
– Может, лучше сосисок… – пробормотал
