он с сомнением.
– Можно и сосисок. Ты, главное, не робей. Оставляй его смело, ничего с ним здесь не случится.
– А четыре сосиски продашь? – Табунщиков покраснел, вспомнив, что денег у него немного.
– Продам, – улыбнулась женщина.
– А три? – Табунщиков сделался еще краснее.
– И три продам.
– Тогда три сосиски, пожалуйста. Вон тех, молочных, – указал он на самые дешевые, конфузливо считая в ладони рубли.
Торговка вытащила из витрины связку молочных и ловко отхватила ножом не три, а шесть сосисок.
– И три от меня. Чтобы поровну, – сказала она, подмигнув.
Табунщиков за что-то понравился торговке. Что ж, он умел нравиться женщинам, даже в свои, страшно сказать, пятьдесят три года.
– Эк ведь наши-то куролесят, – покачала она головой, глядя в ту сторону, куда умчался «Археобус». – Что из этого будет… А ты, случайно, не с ними? Вон ведь тоже форму нацепил, – она показала глазами на камуфляжную куртку Табунщикова.
– Нет, я сам по себе, – сказал он рассеянно, наблюдая за тем, как щенок уплетает сосиски. – Так что же, думаешь – уходить?
– А что? Пожалуй, иди, – улыбнулась продавщица. Ей, кажется, не хотелось его отпускать.
– Ну тогда спасибо тебе! – Табунщиков поклонился, все еще не решаясь уйти.
– Пожалуйста! – продавщица кокетливо присела в ответ.
Наконец Табунщиков решился и побежал. Точнее, он сначала с достоинством вышел из поля зрения продавщицы, а уже потом побежал, спотыкаясь и тяжко громыхая берцами по асфальту. Убедившись, что щенок не бросился за ним, он сбавил ход и пошел быстрым шагом, поминутно оглядываясь на галерею. Легкие его надсаживала одышка.
«Какая хорошая женщина, – думал он дорогой. – И лицом пригожая, и всё при ней. Правду говорят: в сорок пять баба только сок набирает. Как березка… Ей-то, положим, чуток побольше будет, годка на три разве. Аль на пять? Ну, не важно… Эх, жалко, что мы здесь не живем! Что стоило бы Алексеичу домишко здесь какой-нибудь снять, хотя б на недельку. Копейки стоит наверняка. Дурак я! Надо было у продавщицы спросить…» Табунщиков чуть было не повернул обратно к рынку, но вспомнил про щенка и передумал. «Эге, да вот и наши!»
Действительно, впереди он увидел товарищей: очевидно, оставив где-то машину, все пятеро шагали ему навстречу. Табунщиков радостно помахал им рукой, но пригляделся, и улыбка его тотчас обмякла. Вид у команды был какой-то странный. Все несли свои сумки с вещами и, что самое странное, его, Табунщикова, сумку – она болталась на локте у Бобышева, который нес, помимо прочего, оранжевый ящик с нивелиром. Герман с болезненным видом потирал плечо. Лица у всех были подавленные.
5
– А! Вот ты где! – возопил Юра, увидев Табунщикова.
Физиономия его выражала одновременно ярость и кровожадное злорадство. Так, вероятно, выглядел Вий, когда ему подняли веки.
– Табунщиков, стерва! Ну что, отвезли щеночка?!
– Всё, отъездились, – вяло усмехнулся Бобышев, передавая ему сумку.
Обступив Табунщикова, команда рассказала ему о случившемся. По пути к магазину «Археобус» остановила группа вооруженных людей в камуфляже. Незнакомцы – некоторые, наиболее трезвые из них, называли себя народной дружиной – допросили археологов и, узнав, что они из Турска, заявили, что конфискуют машину для нужд Покровской Республики. Герман, не слишком проворно покинувший салон, получил прикладом в плечо. Вежливые попытки оспорить это решение не возымели успеха. Машину обещали вернуть после завершения освободительной борьбы и признания Республики центральной властью.
– Революция у них тут. Хе-хе… – заключил Бобышев.
– Спасибо хоть, вещи дали забрать, – буркнул Жеребилов.
Только тут Табунщиков начал замечать странности, на которые не обращал внимания, пока возился с щенком. На крышах далеких пятиэтажек стояли, группами и поодиночке, люди в хаки, и в руках у этих людей отчетливо виднелись автоматы. Номера некоторых машин были заклеены флажком Покровского района – золотой сноп, перевязанный рушником, на сине-зеленом фоне. Такие же флаги торчали из некоторых окон. Соседняя улица была зачем-то перегорожена колючей проволокой, спиралью растянутой по асфальту, и ее – не то улицу, не то проволоку – охранял казак, безоружный, но с нагайкою на поясе. На груди у казака висела медаль, отчего рожа его, и без того пьяно-наглая, прямо-таки лопалась от гордости.
– Так, все ясно, – мрачно сказал Табунщиков. – Форменная экспроприация. Понимают дело.
– Тебя забыли спросить – форменная или нет! – взорвался Юра. – Из-за тебя машины лишились! Теперь с нас в Конторе вычтут, вся зарплата прахом пошла!
– Тихо, Юрка, не суетись, – укоротил его Табунщиков. – Где этот ейный главарь? С этими людьми говорить надо уметь, а вы там небось церемонию развели!
Все, включая шефа, были настолько растеряны, что немедленно вверили Табунщикову свою судьбу. Поудобнее перехватив сумки, команда пустилась отыскивать похитителей.
– Они нам в ополчение вступить предлагали, – говорил Бобышев, потряхивая брюшком. – Даже платить обещали. Помесячно.
На перекрестке, где у команды отняли «Археобус», не было уже ни машины, ни людей с автоматами. Разыскивая похищенный фургон, археологи долго слонялись по улицам, но единственный похожий УАЗ, который им попался – тот стоял в тенистом тупичке, стиснутый другими припаркованными машинами, – был с чужим номером и без фирменной надписи на передке.
Центр села имел вполне городское обличие: одинаковые трех- и пятиэтажные дома поздней советской постройки, современные вывески, обилие пестрой и безвкусной рекламы. Однако и здесь людей было немного, да и те, увидев камуфляжные куртки археологов, норовили поскорее свернуть куда-нибудь в сторону. В воздухе носился запах тревоги, повсюду на столбах алели свежие, еще чуть влажные от клея листовки мятежников.
Наконец, после целого часа поисков они увидели в переулке, у какого-то склада, бородатого мужика в хаки, сидевшего на груде металлических листов. Обут он был в резиновые сапоги, на голове торчала хохолком растянутая шапка. Шапка эта смотрелась всего несообразнее – несмотря на пасмурную погоду, день был довольно жаркий. Володя указал на него, шепнув, что этот, кажется, был среди похитителей.
Вид у мужика был очень уставший. Такая усталость случается обычно после тяжелого загула, когда последние силы человеческие уходят на то, чтобы поддерживать себя в вертикальном положении. Было видно, что мужик с радостью покинул бы свой пост, и только приказ удерживает его на месте.
– Здорово, браток, – сказал Табунщиков, подойдя. – Разговор есть к тебе.
– Ну? – хрипло осведомился мужик, смерив команду презрительным взглядом.
Вопрос прозвучал, скорее, как утверждение, а еще вернее – как пожелание убираться подобру-поздорову и не мешать ему дальше страдать от похмелья.
– Нам бы машину вернуть, любезный. Не видал здесь такой? Кузов, лопаты, четыре колеса. Ошибочка вышла, хлопцы твои не подумавши увели.
Мужик искоса и как бы с недоверием посмотрел на Табунщикова. Он долго обдумывал услышанное, поглаживая подбородок, и
